Даже теперь, тридцать лет спустя, Морису по-прежнему помнился миг, когда мальчик этот вошел в двери класса вслед за директором школы доктором Уэбстером, который привел его знакомиться с новыми одноклассниками. Был Хенри высок и худ, с каштановыми волосами, что одновременно и падали ему на глаза, и стояли дыбом на голове. Когда он открыл рот, чтобы сообщить классу, как его зовут и что привело его в Хэрроугейт, вся комната взорвалась безудержным смехом от его сильного североирландского акцента, и лицо Хенри выдало смесь гнева, унижения и смятения от того, как над ним насмехаются. Он оглядел класс, обескураженный этой буйной и смутно угрожающей компанией чужих людей, с которыми ему предстоит проводить все свои дни, пока взгляд его не встретился со взглядом Мориса – единственного мальчика, кто не смеялся. Морис чуть склонил голову набок в чем-то вроде приветствия, и Хенри уставился на него в ответ, неспособный уже отвести глаз, а кончик языка у него показался между зубов.
Они заключили некий альянс – после школы и по выходным проводили время друг у друга в гостях, и вот когда они сидели в комнате Мориса, слушали кассету Кейт Буш и обсуждали, до чего они оба терпеть не могут капитана школьной футбольной команды, Хенри попытался Мориса поцеловать. Кейт пела про Кашку из Багдада, что живет во грехе с другим мужчиной, и тут Хенри повернулся к другу и прижался губами к его губам, а ладонь скользнула ему под рубашку. Чего-то подобного Морис ожидал, но его удивило, что этого мгновения ничто не предвещало. Его никогда прежде не целовали, он ни разу не делал никаких авансов ни мальчику, ни девочке, да и желания такого у него, в общем, не возникало. Время от времени он лишь смутно задумывался об этом – об этой причудливой нехватке интереса к сексу. Изредка экспериментируя, он просматривал порнографические журналы, но понял, что его совсем не возбуждают трагические лица девушек, когда они раздвигают ноги или выпячивают груди перед камерой. В школьных душевых после спортивных игр он украдкой осматривал голые тела своих одноклассников, но и к ним не ощущал никакого особого желания. Когда же мастурбировал, происходило это исключительно из удовольствия трогать самого себя, ради трепетного экстаза оргазма, но ему не казалось обязательным разделять это переживание с кем бы то ни было, и он не видел никаких чужих лиц в своих фантазиях – только свое.
Теперь же, когда Хенри толкнул его на кровать, Морис уловил в себе желание исследовать этот миг чуть дольше, чтобы понять, какое воздействие такая близость окажет на него. Потом сможет об этом написать, подумал он, в рассказе. Большинство авторов пишет о сексе, правильно? Даже такие, как Форстер, для кого плотское в частной жизни кажется не важным. Один из любимых его писателей, Олдос Хаксли, говорил, что опыт – это не то, что приключается с мужчиной, а то, что мужчина делает с тем, что с ним приключается[58], а это уж точно опыт – тело другого пятнадцатилетнего мальчика, лежащее на его собственном теле, его язык у него во рту, незнакомая эрекция давит ему на бедро сквозь ткань его одежды.
– Что мне можно? – спросил Хенри, отстраняясь на миг, – лицо красное, все тело пульсирует от страсти, – а сам смотрел сверху вниз на своего друга с таким томлением во взгляде, что Морис начал осознавать, до чего велика уже его власть. – Что ты позволишь мне сделать?
– Расскажи мне про Белфаст, – ответил он, и Хенри приподнялся на локтях, нахмурившись, не уверенный, что расслышал его правильно.
– Что? – спросил он, оглаживая рубашку Мориса и выпрастывая ее из брюк, робко расстегивая пару пуговиц; ладонь его уже прижималась к пупку мальчика и крепким мышцам его живота.
– Белфаст, – повторил он. – Как там было?
Хенри потряс головой и пригнулся поцеловать его снова, но Морис его оттолкнул, сел на кровати и застегнул рубашку.
– Расскажи, – попросил он. – Расскажи мне историй. Мне интересно. Я хочу знать.
И Хенри, смятенный и разочарованный, бурля гормонами, сел и уставился в ковер, растерянно дрожа.
– Что ты хочешь знать? – спросил он.
– Что угодно, – ответил Морис. – Ты видел кого-нибудь подстреленного?
Хенри кивнул.
– Разок, – сказал он. – У заправочной станции в Ардойне.
– Расскажи мне об этом, – прошептал Морис. – Рассказывай все, что видел, все, что слышал, а потом я разрешу тебе сделать что-нибудь еще.
И, конечно, разрешил.
Они были дома у Мориса, когда это случилось в следующий раз, – смотрели телевизор, пока родители уехали в Кардифф навестить умиравшего сородича. Морис наслаждался напряжением, пока они сидели рядышком на диване, и лишь когда Хенри потянулся к нему и взял его за руку, ему стало несколько не по себе от того, что он стал предметом столь настойчивого и явного желания. “Почему же мне самому не так? – спрашивал себя он. – Почему я не ощущаю такого ни к кому? Нет ли в этом какого-нибудь сюжета?”
