Домой к нему из редакции “Разсказа” доставили свежую подборку рукописей, и Морис нагромоздил их на кофейный столик. Всего их, казалось, штук двадцать – обычное количество, предназначенное для его оценки: стажеры проредили до этой пары десятков штук триста или около того, что поступали к ним в редакцию каждый месяц самотеком. Миновав этих безжалостных привратников, каждый такой рассказ – в теории – должен был выделяться чем-то особенным, и Морис читал их весьма разборчиво; обычно это занимало у него всю неделю – он извлекал из них самые остроумные и проницательные диалоги, самые изобретательные сюжетные линии и поразительные образы и переносил каждый в файл у себя в компьютере. Четыре или пять рассказов он отбирал и для публикации, конечно, но отвергнутым авторам отправлял письма от лица вымышленного сотрудника, в которых тот извинялся, что ввиду нехватки времени и из-за занятости работой над новым романом мистеру Свифту не представилась возможность лично прочесть поданную таким автором работу, – это важно было сделать на случай будущих потенциальных недоразумений, – но редакционная команда журнала “Разсказъ” их работу рассмотрела и решила, что в настоящее время она им не подходит. В общем и целом, рассуждал он, писатели будут довольны уже тем, что их писанину кто-то признал, а потому разочарование их утишится и они отложат этот свой текст навсегда, полагая, что он попросту недотягивает.
Такая стопка поступала к нему четырежды в год, и красть оттуда часто было мало что, но время от времени он натыкался на какой-нибудь блистательный момент, который и оправдывал само решение Мориса основать этот журнал. Его четвертый роман, к примеру, “Брешь”, был сконструирован вокруг двух разных замыслов, какие он обнаружил в рассказах американского и китайско-американского авторов. Объединив их в один и пользуясь главным героем, которого создал сам как связку между этой парой, он сумел выстроить такой роман, который высоко оценили при его выходе в свет, а продался он даже бо́льшим тиражом, чем “Соплеменник”, который, разумеется, всегда будет пользоваться успехом, раз попал в короткий список Премии. Самая недавняя его книга, “Сломленные”, изданная тремя годами ранее, в 2008-м, свое происхождение вела от рассказа, написанного девятнадцатилетним венским студентом; в нем рассказывалось о визите семейной пары в Париж накануне их двадцатой годовщины бракосочетания, и там в ресторане происходит неожиданная измена. (Место действия он поменял на Израиль, годовщину свадьбы – на день рождения, ресторан – на музей, вставил комического персонажа, которого умыкнул из работы одного молодого британского писателя, и книге опять был обеспечен успех, как у публики, так и у критиков.) Морис пока откладывал на некоторое время начало работы над новой книгой – еще не отыскал нужного замысла и потому с заметным нетерпением дожидался, когда поступит эта новая пачка поданных текстов, в надежде, что в них найдется хоть что-нибудь, стоящее того, что имело бы смысл присвоить.
Слева от него открылась дверь, и он повернулся на звук – к нему шел Дэниэл. На мальчике была его любимая пижама с Человеком-пауком, и он нес с собой пушистую зверюшку неочевидной зоологической принадлежности. От него пахло лавандовой ванной с пузырьками, в которой он плескался всего лишь час назад, с собой Дэниэл прихватил синий ингалятор “Вентолин”. В последнее время астма у него заметно обострилась, и ему приходилось по десять минут сидеть тихо, когда они возвращались домой, и делать один вдох за другим, пока затор в легких не расчищался.
– Тебе лучше? – спросил Морис, когда мальчик запрыгнул на диван с ним рядом и привалился к нему, зарываясь отцу под бок. Морис прижал его к себе, поцеловал в макушку, вдохнул его запах.
– Если я завтра попрошу прощения у Юпитер, мне все равно к доктору придется идти? – спросил Дэниэл чуть менее встревоженно от этого грядущего испытания, чем когда они только пришли домой. Тогда он ударился в слезы и объявил, что не надо его целовать, если он этого не хочет, – совершенно справедливо, считал Морис.
– Думаю, да, – ответил его отец. – Иначе все это перерастет в большую драму, а она никому из нас не нужна. Да и в любом случае я уверен, что докторша будет очень милой.
– А у нее будет иголка? – спросил мальчик.
– В каком смысле?
– У докторши. Она возьмет иголку, когда меня увидит? Я не люблю иголки.
Морис покачал головой.
– Она не такой врач, – ответил он. – Ничего подобного там не будет. Тебе нужно будет с ней поговорить, пара пустяков. И после этого все закончится.
Дэниэл нахмурился – лицо его предполагало, что ему никак не верится, будто можно сходить к врачу, а больно при этом не будет, с тобой просто поговорят.
– Мне не понравилось, когда она меня поцеловала, – произнес мальчик.
– Мне такое тоже никогда толком не нравилось, – ответил Морис. – Но нельзя совершать случайные злые поступки направо и налево, когда люди делают то, что тебе не нравится. Надо было просто ей сказать, чтобы она себя так больше не вела.
– Все надо мной смеялись, – прошептал Дэниэл.
