Но о ней даже не вспомнили. Зато интерес вызвали слова Евгеши о том, что Мирский, походу, собрался жениться. Вот тут уже равнодушие изображала Машка, и у нее тоже получилось фигово.
Эх, Маша, Маша, мы снова с тобой в одном клубе. И у тебя кто-то есть, и у меня, а на самом деле… живем дальше. Как можем.
После той встречи прошло четыре месяца, Машка позвонила поздравить меня с днем рождения. Я как раз уходил в рейс, ехал в Пулково, можно было разговаривать без оглядки, не услышит ли Катька.
— Как там Марго, родила? — спросил небрежно, словно между прочим.
— Нет, Кеш, — после секундной заминки ответила Машка. — Снова нет. К сожалению.
— Снова?
— Уже четвертый раз. Там… проблемы. Ни причину выяснить, ни вылечить не могут.
По идее, я должен был вздохнуть с облегчением — но нет. Было дико жаль ее. Радовало лишь одно — если, конечно, тут уместно слово «радовало». Лишь то, что это не смертельно. Ревновал ли я ее к мужу? Нет, это было бы глупо. Искренне хотелось, чтобы она была счастлива. Раз невозможно со мной — пусть с кем-то другим. Но если и это невозможно, главное — чтобы была жива.
Я не назвал бы себя религиозным, не ходил в церковь, но в небе — как на войне. Когда ты отдаешь себя на волю стихии, невозможно не верить. Невозможно не обращаться за помощью к невидимым силам. Каждый вечер я молился — как мог, своими словами. Не только о себе и близких, но и о ней — о Марго.
Марго
Раньше в моей жизни было много чего. Может, иногда даже через край. В какой момент все свелось к воспроизводству? После первого выкидыша? Или после второго? Я и не заметила, как фокус четко сместился в одну точку: на возможность родить ребенка. Работа, которую я, несмотря ни на что, обожала, подруги, книги, байк — все отошло куда-то на второй план. Даже наши отношения с Мишкой сосредоточились на том, получится или нет.
Он не упрекал, нет. Расстраивался, утешал, но я чувствовала этот фон: «Эх, Рита, Рита, даже родить не можешь».
После третьего выкидыша я сказала открыто, что больше и пробовать не хочу. Каждая из трех неудачных беременностей отожрала у меня по такому куску жизни, что непонятно, как вообще осталось желание шевелиться.
Если тебе так вперся этот ребенок, Миша, иди, я не держу. Найди здоровую женщину, пусть родит троих, четверых, сколько там тебе надо?
Нет, отрезал он, я хочу ребенка от тебя. Совсем сдурела, что ли?
После долгих препирательств пришли к компромиссу: ничего специального. Никаких календарей, витаминов, тестов на овуляцию, способствующих поз и прочей лабуды. Но и предохраняться тоже не будем. Вроде и не ждали ничего, но тягостное напряжение не уходило. Каждый раз, когда подбиралось время Ч, не знала, чего боюсь больше: что начнутся месячные или что не начнутся.
Четвертая беременность началась так ядерно, что меня уложили на сохранение уже на девятой неделе. Потом еще раз — на двенадцатой. И еще — на двадцатой. Чувствовала я себя просто ужасно, но врачи говорили, что шанс есть. Если пролежу в больнице до самых родов. Хоть вставать осторожно разрешали, я знала, что некоторые лежат все девять месяцев с ногами, задранными выше головы.
Когда Маша сказала, что их класс собирается в ресторане, и учителей тоже пригласили, я тихо порадовалась, что меня не увидят — вот такую красивую, краше в гроб кладут. Конкретно что Кешка не увидит. Не просто страшную, но и беременную. Пусть лучше помнит ту ведьму Марго, в которую когда-то влюбился. Машка сказала, что он все-таки женился на Кате Татаренко. Вот пусть на нее такую и любуется — отекшую и пузатую.
Меня это не то чтобы задело, скорее, удивило. Кешка и Катя⁈ Вот уж странная пара, совершенно из разных коробочек ложечки. Ну что ж, это его выбор, значит, разглядел в ней что-то.
Мишка приезжал как на работу, через день вечером. Привозил что-то вкусное, сидел, вымучивал какие-то новости, спрашивал дежурно: «как ты?». А я была похожа на маятник, который качается от надежды к полной апатии и обратно.
Врачи говорили: надо дотянуть хотя бы до шести месяцев. До шести месяцев я не дотянула каких-то четыре дня. Малыш уже вовсю шевелился, и я даже знала, что это мальчик. Но в то утро он сидел так смирно, что я испугалась.
Акушерка послушала сердцебиение, нахмурилась и позвонила в кабинет узи.
«Мне очень жаль…» — сказал врач.
Это были уже почти настоящие роды — с капельницей, схватками, потугами. Только я знала, что рожаю мертвого младенца.
Потом я еще месяц лежала в больнице, в другом отделении: пошли какие-то осложнения. Мне было все равно. Провалилась в такую яму отчаяния, из которой никак не могла выбраться. Врачи все так же твердили про «гормональный дисбаланс» и больше уже ничего не обещали. Предлагали суррогатное материнство или усыновление, но Мишка уперся, как баран.
— Миш, ну почему нет? — у меня не было сил ни удивляться, ни возмущаться. — Ну ладно усыновление, но суррогатное-то почему нет? Это же наш ребенок будет. Моя яйцеклетка, твоя сперма, не от донора. Ну да, дорого, конечно, но мы можем себе это позволить.
Однако объяснить он ничего так и не смог. Просто «нет» — и все.
