Лети, светлячок [litres] полностью

Мара взяла журнал, позвонила по указанному номеру и представилась: «Я Мара Райан, крестница Талли Харт. Сколько вы готовы заплатить, если я расскажу о том, что она сидит на наркотиках?» Когда Мара проговорила это, ей стало не по себе. Порой ты сразу понимаешь, что поступаешь неправильно.

– Мара? Глянь-ка, – услышала Мара будто издалека и не сразу вспомнила, где она. Ну да, стоит на коленях у Талли в гардеробной.

Сама ее крестная сейчас в больнице, в коме, а она, Мара, приехала сюда за айподом с любимыми песнями Талли. Возможно – а возможно, и нет – музыка пробьется сквозь тьму и пробудит Талли к жизни.

Мара медленно обернулась и увидела Пэкстона – в одной руке тот держал недоеденный гамбургер, а другой копался в шкатулке Талли.

Мара медленно поднялась:

– Пэкс…

– Нет, ты только глянь.

Он вытащил из шкатулки сережку-гвоздик с бриллиантом размером с карандашный ластик. Даже в темной гардеробной камень ярко переливался.

– Положи обратно, Пэкстон, – устало сказала Мара.

Пэкстон наградил ее своей самой обворожительной улыбкой и сунул остатки гамбургера в рот.

– Ой, да брось. Твоя тетка даже не заметит. Ты только представь, Мара. Можно в Сан-Франциско сгонять, как мы и мечтали. Знаешь же, что со стихами у меня совсем туго сейчас. Это все из-за денег, которых неоткуда взять. Как я вообще могу творить, если ты постоянно на работе торчишь?

Он шагнул к ней, притянул к себе. Его руки скользнули ей на бедра, оттуда – на ягодицы и крепко сжали их.

– А что, если это наше будущее, Мар?

Его пронзительные, подведенные черным карандашом глаза были так близко. Мара вывернулась из его рук и отступила назад. Впервые она заметила в его взгляде корысть, у рта – капризные складки, изнеженную белизну незнакомых с трудом рук, претенциозность в одежде.

Пэкстон вытащил у себя из мочки черную с серебром сережку в виде черепа и заменил ее на бриллиантовую сережку Талли.

– Пошли.

Он нисколько не сомневался, что для Мары его желание – закон. Да и с чего бы ему сомневаться? Она с самого начала беспрекословно его слушалась. В приемной доктора Блум Мара познакомилась с невероятным, утонченным поэтом с изрезанными запястьями, который пообещал ей показать, как убежать от страданий. Он обнимал ее, когда она плакала, убеждал, что его песни и стихи изменят ее жизнь. Говорил, что резать себя – это не страшно, более того – в этом есть красота. Упиваясь горем, Мара покрасила волосы, обрезала их лезвием и стала покрывать лицо белой пудрой. Затем ради Пэкстона она опустилась на самые задворки жизни, позволила мраку окутать ее.

– За что ты меня любишь, Пэкстон?

Он посмотрел на нее.

Ее сердце словно билось на тонком серебряном крючке.

– Ты моя муза. Да ты и сама в курсе. – Улыбнувшись, он продолжил копаться в шкатулке.

– Но ты же больше не пишешь.

Пэкстон обернулся, в глазах его вспыхнул гнев.

– А ты-то откуда знаешь?

И тут ее сердце наконец освободилось и полетело. Мара вдруг подумала о любви, в которой выросла. О том, как любили друг друга и своих детей ее родители. Вспомнила вид из окна гостиной у них в Бейнбридже и внезапно остро затосковала по жизни, которая у нее когда-то была, по девчонке, какой когда-то была она сама. Эта жизнь никуда ведь не делась, она терпеливо ждет ее по ту сторону залива.

– Пэкстон…

Он обернулся.

От нетерпения на лице у него обозначились желваки, глаза стали почти черными. Любую критику в адрес своего творчества он не переносил, сразу начинал беситься. А если вдуматься, он вообще терпеть не может, когда она его о чем-то спрашивает. Он любит, когда она тихая, молчаливая и режет себе руки. Что же это за любовь такая?

– Что?

– Поцелуй меня, Пэкс, – попросила она и подошла, чтобы он обнял ее.

Он торопливо поцеловал ее, Мара прильнула к нему в ожидании, что его поцелуй, как прежде, поглотит ее.

Но ничего не произошло.

Так Мара поняла, что порой любовь заканчивается без фейерверков, слез и сожалений. Она просто затихает. Это открытие испугало Мару, обнажило глубину ее одиночества. Неудивительно, что она несколько лет старалась убежать от этого чувства. Она знала, как страдает Пэкстон из-за смерти сестры и развода родителей. Знала, что порой он плачет во сне и что некоторые песни вгоняют его в черную тоску. Мара знала, что достаточно Пэкстону услышать имя сестры, Эмма, как руки у него начинают дрожать. И что в нем живет не просто поэт, гот или воришка. И возможно, когда-нибудь он станет иным. Но нынешнего Пэкстона ей больше недостаточно.

– Я тебя любила, – сказала она.

– И я тебя люблю. – Он взял ее за руку, потянул к двери.

Интересно, думала Мара, всегда ли любовь – или ее конец – причиняет такую боль.

– Я кое-что забыла, – сказала она в коридоре, – подожди меня около лифта.

– Ага. – Пэкстон нажал на кнопку.

Мара вернулась в квартиру, закрыла дверь и, помедлив секунду, заперла. Пэкстон с воплем рванулся обратно, заколотил в дверь. Слезы разъедали ей глаза, но Мара их не вытирала.

– Сука фальшивая, да пошла ты! – выкрикнул напоследок Пэкстон и затопал прочь.