Лети, светлячок [litres] полностью

– Завтра мы покрасим и приведем в порядок дом Дороти. Надо подготовить его для Талли. И я знаю, как вам хочется помочь.

– Они с мамой любили синий, – вспомнил Уиллз, – для ее комнаты в самый раз цвет.

Лукас все смотрел на Джонни.

– Папа, ты не виноват, – тихо проговорил он. – Я про Талли.

Джонни потрепал сына по щеке:

– Как же ты на маму похож.

– А Уиллз – на тебя, – кивнул Лукас.

Семейная присказка, которую то и дело, много лет, повторяют. И не зря. Джонни улыбнулся. Может, так им в будущем и сделать – сохранить Кейт в тысяче повседневных мелочей? Он наконец-то готов к этому. Как ни странно, несчастный случай с Талли дал понять, что именно важно.

– А сестра ваша где?

– Па, ну сам догадайся, – фыркнул Уиллз.

– У себя?

– Чего она там все время делает, а?

– Ей сейчас непросто. Пускай немного выдохнет, ладно, Скайуокер?

– Ладно, – хором согласились оба.

Джонни поднялся по лестнице. Проходя мимо комнаты Мары, он не стал ни стучаться, ни звать дочь – изо всех сил старался не нарушать ее личное пространство. Сегодня в больнице Джонни увидел, до чего сильно она переживает, а за последние несколько лет одно он усвоил крепко: слушать так же важно, как говорить. Когда Мара заговорит, он должен повести себя правильно. Нельзя опять оттолкнуть ее.

Он прошел к себе, бросил документы на кровать и долго стоял под горячим душем. Когда он вытирал волосы, в дверь кто-то постучал.

Джонни торопливо натянул на себя джинсы с футболкой и крикнул:

– Входи!

Дверь открылась. На пороге, сцепив руки, стояла Мара. Каждый раз, когда Джонни смотрел на Мару, ему делалось не по себе. Худая и бледная, она превратилась в призрак той девушки, какой когда-то была.

– Можно с тобой поговорить?

– Разумеется.

Она отвела глаза.

– Только не тут. – И Мара сбежала вниз по лестнице.

В прихожей она сняла с вешалки толстовку и вышла на террасу. Там Мара села в любимое кресло матери. Над ними пылали осенние клены. Листья, пурпурные, оранжевые и лимонно-желтые, устилали террасу, усыпали перила. Сколько же раз они с Кейт сидели здесь по вечерам, уложив детей, и слушали друг друга и волны, пока к их ногам подкрадывалась ночь, а в подсвечниках мерцали свечи?

Джонни стряхнул воспоминания и опустился в соседнее кресло. Старое, видавшее виды, оно громко скрипнуло.

– Я продала в журнал «Стар» историю Талли, – тихо заговорила Мара, – сказала им, что Талли алкоголичка и сидит на таблетках. Они заплатили мне восемьсот пятьдесят долларов. Статью напечатали на прошлой неделе. Я… видела в квартире Талли журнал с этой статьей. Талли прочла ее, а после этого села в машину.

Джонни глубоко вдохнул. «Кейти, помоги!» – подумал он. Когда Джонни понял, что голос у него не сорвется, он произнес:

– Так вот почему ты сказала, что это ты виновата.

Мара повернула голову. В ее глазах Джонни увидел такую муку, что у него сердце сжалось.

– Да я и виновата.

Джонни смотрел в полные страдания глаза дочери.

– Без твоей мамы наши с Талли пути разошлись. Находиться рядом с Талли было невыносимо больно, вот я и отдалился. Даже не отдалился, я сбежал от нее подальше. Так что ты не единственная, кто заставил ее страдать.

– Утешение слабое, – печально сказала Мара.

– Я тысячу раз вспоминал ту сцену у тебя в общежитии. У меня тогда просто крышу сорвало. Я бы все отдал, чтобы отмотать время назад, – я бы сказал тебе, что какой бы ты выбор ни сделала, я все равно тебя люблю и никогда не разлюблю, будь уверена.

– Мне так этого хотелось. – Мара вытерла слезы.

– И перед Талли я тоже мечтаю извиниться. Зря я ее обвинял во всем.

Мара кивнула, но промолчала.

Джонни подумал обо всех ошибках, что надломили его отношения с дочерью, о тех случаях, когда отстранялся, вместо того чтобы сблизиться, когда молчал, хотя следовало бы говорить. Словом, он думал о всех тех промахах, которые допускает отец-одиночка, на которого легли все заботы о семье.

– Ты меня простишь?

Мара посмотрела ему в глаза:

– Папа, я тебя люблю.

– И я тебя люблю, Манчкин.

Губы Мары тронула слабая, печальная улыбка.

– А Талли? Она, наверное, теперь думает…

– Что бы ты сказала ей прямо сейчас?

– Я бы рассказала, как сильно ее люблю, вот только возможности у меня нет.

– Еще появится. Вот очнется – и все расскажешь.

– Я в последнее время как-то не очень верю в чудеса.

«А кто в них верит-то?» – хотелось ему сказать, но произнес он другое:

– Твоей маме это ужасно не понравилось бы. Она бы заявила, что все идет ровно так, как оно должно идти, и сдаваться нельзя, разве только в крайнем случае, да и…

– …да и тогда тоже нельзя, – договорила Мара, и ее голос словно эхом отрикошетил от его голоса. На один чудесный миг Джонни почудилось, будто рядом Кейт. Над головой зашелестела листва.

– Я бы хотела снова к доктору Блум записаться. Если можно.

Джонни быстро взглянул наверх, на покачнувшийся стеклянный светильник. Спасибо, Кейти.

– Я тебя запишу.