Лети, светлячок [litres] полностью

Я устала. Как же я устала. Тем не менее я пытаюсь. Встаю. Каждый шаг откликается болью в спине, но я не останавливаюсь. Там, на сцене, свет. Словно луч маяка, он пробивает тьму, показывает мне дорогу и снова гаснет. Я двигаюсь, двигаюсь, ковыляю вперед. «Пожалуйста!» – умоляю я, но мысли путаются, да и не знаю я, к кому обращаюсь. А потом внезапно из мрака вырастает холм, он растет и растет, нависает надо мной.

Я не могу.

Откуда-то издалека доносится голос:

– Талли, очнись, пожалуйста.

Обрывки песни, почти знакомой, что-то про сладкие сны.

Я пытаюсь сделать еще шаг, но легкие горят от напряжения, все тело – один сгусток боли. Ноги слабеют, я падаю на колени. Так и кости недолго переломать.

– Кейти, у меня не получится.

Я почти готова спросить у нее, зачем все это, почти готова в отчаянии выкрикнуть этот вопрос.

Впрочем, я знаю зачем. Ради веры.

Которой прежде не было. А сейчас есть. Теперь я верю.

– Талли, возвращайся.

Я цепляюсь за голос крестницы. В этом черном мире он сверкает, словно тонкая осенняя паутинка, где-то очень близко. Я тянусь к нему, следую за ним. А потом делаю болезненный вдох и стараюсь подняться.

– Готовы? – спросил доктор Беван. – Возможно, кому-нибудь хочется сперва что-то сказать?

Мара даже не кивнула. Зря они это. Лучше уж пускай ее крестную не отключают от аппаратов, пускай она дышит. Потому что иначе вдруг она умрет?

Мама Талли подошла поближе. Ее потрескавшиеся, бледные губы складывались в неслышные Маре слова. Здесь, возле больничной койки, собрались все: папа, дедушка с бабушкой, близнецы и мать Талли. Сегодня утром на пароме папа рассказал Маре и мальчишкам о том, что собираются сделать врачи. Они повысили температуру тела Талли и частично перестали вводить ей лекарства. Сейчас они хотят отключить ее от аппарата искусственной вентиляции легких. Осталось надеяться, что она очнется и будет дышать самостоятельно.

Доктор Беван положил медицинскую карту Талли в карман сбоку на койке. Вошедшая медсестра вынула изо рта Талли дыхательную трубку. Время будто бы споткнулось и замерло.

Талли со всхлипом вдохнула, выдохнула. Ее грудь под белой простыней поднялась и опала.

– Таллула, – позвал доктор Беван, склонившись над Талли. Он оттянул ей веко и направил луч фонарика в глаз. Зрачок сузился. – Вы меня слышите?

– Не называйте ее Таллулой, – сдавленно попросила Дороти. И, чуть помолчав, словно извиняясь, добавила: – Она это имя терпеть не может.

Бабушка подошла к Дороти и взяла ее за руку.

Мара высвободилась из объятий отца и сделала шаг к койке. Хоть Талли и дышала самостоятельно, живой она не выглядела – вся в черно-синих кровоподтеках, забинтованная, с обритой головой.

– Талли, ну пожалуйста, – пробормотала она. – Талли, возвращайся.

Ничего не происходило. Сколько уже Мара стоит здесь, вцепившись в поручни больничной кровати, и ждет, когда крестная очнется? Словно несколько часов прошло, когда доктор Беван наконец сказал:

– Ну что ж, думаю, время покажет. Травмы мозга – штука загадочная. Следующие несколько часов мы будем наблюдать за ее состоянием. И надеяться, что она очнется.

– Надеяться? – переспросила бабушка.

Они усвоили, что это слово, сказанное врачами, ничего хорошего не сулит.

– Это единственное, что нам осталось, – кивнул доктор Беван, – надеяться. Но мозговая активность у нее хорошая, зрачки реагируют на свет, и дышит она самостоятельно. Это очень хорошие признаки.

– Значит, подождем, – сказал отец.

Доктор Беван снова кивнул:

– Подождем.

Взглянув на часы в следующий раз, Мара увидела, что тонкие черные стрелки все-таки движутся, отмеряют минуты. Она слышала, как взрослые у нее за спиной перешептываются, и обернулась:

– Что? Вы о чем?

Отец подошел к ней, взял за руку, и Мара поняла, что дела плохи.

– Думаешь, она умрет?

Он вздохнул так печально, что Мара едва не заплакала.

– Не знаю.

Ей вдруг показалось, будто отцовская рука придает ей сил. Как же она забыла, что ее отец в жизни не даст ей упасть? Он всегда это умел, даже в былые времена, когда Мара то и дело ссорилась с матерью.

– Она очнется, – сказала Мара, стараясь поверить в свои слова.

Мама обычно говорила: «Главное, верь, пока можешь, а если не сможешь, все равно верь».

Но мама, несмотря ни на что, все же умерла.

– Значит, мы просто будем ждать?

Отец кивнул.

– Я сейчас мальчишек и дедушку свожу перекусить. Ты же знаешь, если Уиллз не поест раз в час, то на куски развалится. Ты, кстати, не хочешь?

Мара покачала головой.

– Мы с Дороти кофе выпьем, – сказала бабушка. – Последние часы нам всем нелегко дались. Хочешь, пойдем с нами? Я тебе горячий шоколад возьму.

– Я с ней останусь, – сказала Мара.

Все ушли, а она осталась стоять, вцепившись в поручни. Воспоминания окружили ее, посыпались со всех сторон. Почти во всех ее счастливых детских воспоминаниях присутствовала Талли. Она вспомнила Талли и маму на школьном концерте. Мама, уже лысая, сидела в кресле-каталке. Со сцены Мара смотрела на двух лучших подруг и видела, что обе плачут. Талли наклонилась к маме и вытерла ей слезы.