Лети, светлячок [litres] полностью

И снова ошиблась.

Дома, когда они вернулись, гремела музыка, на кухне громоздились пустые контейнеры из-под еды, а в гардеробной их ждали Талли и куча коробок с маминой одеждой. У отца сорвало крышу, он наговорил Талли гадостей, и та заплакала, но даже это не самое страшное.

– Мы переезжаем, – объявил отец напоследок.

В ноябре 2006 года, спустя менее месяца после маминых похорон, они переехали в Калифорнию. Две недели перед отъездом Мара жила в аду. Самом настоящем. Не проходило и часа, чтобы Мара не злилась на отца или не предавалась горю. Она отказывалась от еды и не спала. Мару хватало лишь на разговоры с подругами, и их встречи превратились в одно бесконечное прощание, просто раздробленное на мелкие части. Каждую свою фразу они начинали со слов: «А вот еще, помните?..»

Сдерживать злость Маре не удавалось. Злость распирала ее изнутри, рвалась наружу, обжигала. Даже горе и то пасовало перед этой злостью. Мара топала ногами, хлопала дверьми, а собирая чемоданы, рыдала при виде предметов, которые вызывали у нее воспоминания. Ей была невыносима сама мысль, что они просто запрут этот дом – их дом – и уедут. Единственная хорошая новость – это что продавать дом они не будут. Отец пообещал, что когда-нибудь они вернутся. Мебель, картины, ковры – все оставалось на своих местах. В Калифорнии они снимут жилье с обстановкой. Словно другая мебель поможет забыть о маминой смерти.

В день отъезда Мара захлебывалась слезами в объятиях подруг и орала отцу, что ненавидит его.

Не помогло. Она оказалась бессильна. Такова суровая правда. Мама походила на тростинку – согнуть ее было проще, и она наверняка поддалась бы на уговоры, – а отец словно из стали сделан, холодный и неумолимый. В этом Мара убедилась, потому что, упрашивая, даже на колени перед ним падала.

За два дня, пока они ехали до Лос-Анджелеса, Мара ничего не сказала. Ни слова не проронила. Воткнув в уши наушники, она строчила сообщения подругам.

Они оставили позади зелено-синий Сиэтл и взяли курс на юг. К Центральной Калифорнии пейзаж за окном покоричневел. Под ярким осенним солнцем ежились невысокие бурые холмы, и за многие мили пути они не встретили ни единого дерева. В Лос-Анджелесе оказалось еще хуже – бесконечная плоская равнина. Одно шоссе за другим, и каждый переулок забит машинами. К тому моменту, когда они подъехали к дому на Беверли-Хиллз, который снял отец, голова у Мары уже раскалывалась от боли.

– Ух ты-ыы-ыы! – Лукас умудрился бесконечно растянуть эти два коротеньких слова.

– Что скажешь, Мара? – Сидевший за рулем отец повернулся к ней.

– Ой, – процедила она, – тебя разве волнует, что я думаю?

Она открыла дверцу и вылезла из машины.

Не глядя по сторонам, написала Эшли: «Вот и он – милый дом» – и двинулась к входной двери.

Нелепо длинный дом явно недавно подреставрировали, и теперь он, построенный в дремучих семидесятых, смотрелся современным и просторным. Газон тщательно подстригли и привели в порядок, а огромные благодаря солнцу и поливу цветы буквально мозолили глаза.

Никакой это не дом. По крайней мере, не для Райанов. Внутри все сияло – огромные, от пола до потолка, окна, кухня из нержавеющей стали, полы из полированного серого гранита. Мебель выдержана в светлых тонах, современная, угловатая.

Мара посмотрела на отца:

– Маму бы тут стошнило.

Она заметила, какую боль причинили отцу ее слова, и подумала: «Вот и хорошо». После этого поднялась на второй этаж и выбрала себе комнату.

В первый же день в старшей школе Беверли-Хиллз Мара поняла, что тут она не уживется. Школьники вокруг смахивали на инопланетян. На парковке теснились «мерседесы», «порше» и «БМВ». Среди роскошных кабриолетов и внедорожников затесалось даже несколько лимузинов. Разумеется, не каждого школьника привозил водитель, но бывало и такое. Мара глазам своим не верила. Девочки выглядели сногсшибательно: волосы явно покрашены в дорогом салоне, а сумочки у некоторых дороже машины. Изысканно одетые школьницы держались группками. С Марой никто из них даже не поздоровался.

Первый день она прожила на автомате. Учителя не вызывали ее и не спрашивали. За обедом она сидела одна, безучастная, почти не прислушиваясь к разговорам вокруг.

На пятом уроке, во время контрольной, она села за последнюю парту и опустила голову на столешницу. Ее поглотило одиночество – огромное, необъятное. Как же ей нужно поговорить с подругами! И с мамой… От боли она задрожала.

– Мара?

Она подняла голову и сквозь завесу волос посмотрела на учительницу.

Мисс Эпплбай остановилась возле ее парты.

– Если тебе нужна помощь, чтобы быстрее влиться в процесс, приходи – я всегда готова помочь. – Она положила на парту расписание занятий. – Мы знаем, как тебе тяжело, ведь твоя мама…

– Умерла, – равнодушно бросила Мара.

Если уж взрослые надумали с ней поговорить, пускай договаривают. Молчание и вздохи выводили ее из себя.

Мисс Эпплбай тотчас же ретировалась, и Мара злорадно улыбнулась. Сказав «умерла», Мара вовсе не собиралась ее отпугивать, но получилось неплохо.

Прозвучал звонок.