Лети, светлячок [litres] полностью

Одноклассники повскакивали с мест и принялись болтать. Мара ни на кого не смотрела, да и на нее никто внимания не обращал. Одета она была совершенно не по местной моде, это она поняла, едва войдя в школьный автобус. В этой школе джинсы из «Мейсис» и приталенные блузки не прокатят.

Собрав рюкзак, Мара удостоверилась, что книги лежат в правильном порядке, эта привычка завелась у нее недавно, и избавляться от нее Мара не собиралась. Вещам полагается лежать как надо.

Она вышла в коридор. Некоторые из школьников еще не разошлись – топтались в коридоре, смеялись и орали. На стене висел старый, частично сорванный плакат: «Выборы президента». Последнее слово кто-то исправил на «презерватива», а внизу подрисовал член.

О таком Мара непременно рассказала бы маме. Сперва они вместе посмеялись бы, а потом мама завела бы серьезный разговор о сексе, подростковом периоде у девочек и приличиях.

– Ты хоть осознаешь, что стоишь посреди коридора, пялишься на нарисованный член и плачешь?

Мара оглянулась. Косметики на девушке рядом хватило бы на профессиональную фотосессию, а грудь была как два футбольных мяча.

– Да пошла ты. – Мара отвернулась и зашагала прочь.

Она знала, что следовало сострить, да погромче, чтобы остальные слышали, – так она завоюет авторитет. Вот только плевать она хотела. Новые друзья ей не нужны. На последний урок она забила и ушла домой до конца занятий. Может, отец хоть внимание на нее обратит.

Путь до дома она преодолела пешком, но что толку, когда ее ждали холодные пустые комнаты, где каждый шаг отдавался эхом. За мальчиками присматривала Ирена – пожилая женщина, которую отец взял им в няни. Сам же отец еще не вернулся с работы. Мара прошла по огромному безликому дому, а когда добралась до своей комнаты, совсем расклеилась.

Никакая это не ее комната.

В ее комнате неяркие обои в полосочку, деревянный пол и светильники, а не слепящая лампа для допросов. Мара подошла к блестящему черному комоду и представила себе тот, который должен был тут стоять, – ее собственный комод, тот, который мама много лет назад раскрасила вручную («Мамочка, поярче! И звездочек добавь!»). Правда, в этой голой комнате он выглядел бы совершенно не к месту. Прямо как сама Мара в старшей школе Беверли-Хиллз.

Мара взяла маленькую шкатулочку с нарисованным на ней Шреком – ее она особенно бережно завернула и привезла сюда. Эту шкатулку подарила ей на двенадцатилетие Талли. Теперь шкатулочка казалась меньше и намного зеленее. Мара повернула ключик и открыла крышку. Выскочившая пластмассовая Фиона принялась крутиться под музыку: «Теперь ты звезда-а».

Внутри Мара хранила свои сокровища – агат с пляжа Калалох, наконечник стрелы, который нашла во дворе, старую пластмассовую фигурку динозавра, фигурку Фродо, гранатовые серьги – подарок Талли на тринадцатилетие, а на самом дне – розовый перочинный нож. Нож ей вручили на детском празднике в Сиэтле.

Мара открыла нож и посмотрела на узкое лезвие.

«Джонни, она еще маленькая». – «Кейт, она достаточно взрослая. У моей дочки хватит ума не порезаться. Верно, Мара?» – «Осторожно, доченька, не поранься».

Мара вдавила лезвие в кожу на левом запястье.

По телу пробежала дрожь. Томление.

Мара слегка дернула рукой, и лезвие разрезало кожу. Выступили капли крови. Словно зачарованная, Мара смотрела на кровь, неожиданно яркую и красивую. Такого чудесного цвета Маре видеть еще не доводилось. Словно красные губы Белоснежки.

Она, не отрываясь, разглядывала руку. Разумеется, боль она тоже чувствовала – резкую и одновременно сладкую и горькую. Все равно это приятнее, чем ощущение утраты, чувство, будто тебя бросили.

Эта боль настоящая, она честная и ясная, и спасибо ей за это. Мара смотрела, как капли стекают по руке и падают на черную туфлю.

Впервые за много месяцев на душе стало легче.

Изо дня в день Мара худела и отпечатывала свое горе в тонких красных линиях на руке выше локтя и на внутренней поверхности бедра. Каждый раз, когда ее захлестывали эмоции, точило ощущение утраты или разрывала злость на Бога, Мара резала себе кожу. Она понимала, что поступает неправильно и нездорово, но удержаться не могла. Открывая розовый ножик, теперь уже с багровыми разводами на лезвии, Мара чувствовала собственное могущество.

Поразительно, но боль, которую она причиняла себе, стала единственным лекарством от тоски. Почему так, она не понимала. Впрочем, ей было все равно. Уж лучше кровь, чем крики и плач. Боль позволяла ей выживать.

Утром под Рождество Мара проснулась рано и еще во сне подумала: «Мама, сегодня Рождество». А потом вспомнила. Мамы нет. Она снова закрыла глаза. Ей хотелось уснуть. Хотелось много чего еще.

На первом этаже началась привычная предпраздничная суета. Домочадцы ходили туда-сюда, двери хлопали. Братья звали Мару. Они наверняка уже бегали вокруг елки, дергали няню за руку, хватали коробки с подарками и трясли их, прислушиваясь к громыханью внутри. И мамы нет рядом, чтобы унять их. Как они вообще переживут сегодняшний день?

Это поможет. Ты знаешь, что поможет, а цена – лишь мгновение боли. И никто не узнает.