Лети, светлячок [litres] полностью

Маре в это не верилось. Вообще-то руки этой женщины хорошими не назвать – костлявые, с темными старческими пятнами. Хорошие руки так не выглядят. Но все же Мара послушно проследовала за врачом в чистенький, по-взрослому обставленный кабинет.

Окна выходили на Пайк-Плейс и сверкающий голубой залив. Полированный стол делил кабинет пополам, за столом стояло большое кожаное кресло, а перед столом – два удобных с виду стула. Возле задней стены черный диван. Над ним, на стене, висела картина: умиротворяющий летний пляж с пальмами. Возможно, Гавайи. Или Флорида.

– Мне прилечь надо, да? – Мара обхватила себя руками.

В кабинете оказалось холодно. Может, поэтому предыдущая пациентка и укуталась в шаль. Странно вот что: в стене прямо перед ней имелся газовый камин, в котором плясали ярко-оранжевые и голубые языки пламени. Мара чувствовала исходящее от них тепло и одновременно не чувствовала его.

Доктор Блум уселась за стол и сняла колпачок с ручки.

– Располагайся где тебе удобнее.

Мара плюхнулась на стул и, уставившись на комнатное растение в углу, стала считать у него листья. Один… два… три… Как же ей хочется побыстрее отсюда убраться. Четыре… пять…

Она слышала, как часы отмеряют минуты, слышала даже дыхание врача и шуршание черных нейлоновых колготок, когда та закидывала ногу на ногу.

– Ты бы хотела о чем-нибудь рассказать? – спросила доктор минут через десять, не меньше.

Мара пожала плечами:

– Да нет.

Пятьдесят два… Пятьдесят три… Пятьдесят четыре. Маре стало жарко. Надо же, какой камин – маленький, а шпарит как динамо-машина. Капли пота выступали на лбу и стекали по вискам. Мара принялась нетерпеливо постукивать ногой по полу.

Шестьдесят шесть… Шестьдесят семь…

– Как ты познакомилась с Талли?

– Она подруга…

– Твоей матери? – Вопрос прозвучал как-то неправильно, слишком отстраненно, словно врач спросила о машине или пылесосе, однако желудок у Мары сжался.

Разговаривать о маме с чужим человеком она не желала. Мара пожала плечами и продолжала считать.

– Ее больше нет, верно?

Мара помолчала.

– Вообще-то она у папы в шкафу.

– В смысле?

Мара улыбнулась. Один-ноль в ее пользу.

– Мы арендовали специальную шкатулку для праха – как по мне, это странновато, но уж как есть. Так вот, маму кремировали, а потом положили в эту шкатулку из палисандрового дерева. Когда Талли захотела развеять ее прах, папа был не готов, а когда он стал готов, была не готова Талли. Поэтому маму держат в шкафу, за папиными свитерами.

– А ты – когда была готова ты?

Мара моргнула.

– Вы о чем?

– Когда ты сама хотела развеять мамин прах?

– Меня никто не спрашивал.

– Как ты считаешь, почему?

Мара пожала плечами и отвела взгляд. Беседа приняла неприятный оборот.

– Как по-твоему, Мара, ты здесь зачем? – спросила доктор.

– Сами знаете зачем.

– Мне известно лишь, что ты наносишь себе раны.

Мара снова уставилась на цветок. Вроде живой, а листья прямо как восковые. Семьдесят пять… Семьдесят шесть… Семьдесят семь.

– Когда ты так делаешь, тебе легче, знаю.

Мара посмотрела на доктора Блум. Спина прямая, тонкий, с горбинкой нос выдается вперед над узкими губами.

– Но потом, когда ты видишь перепачканное кровью лезвие ножа, самочувствие у тебя ухудшается. Тебе делается стыдно или страшно.

Семьдесят восемь… Семьдесят девять.

– Если ты расскажешь мне о своих чувствах, я постараюсь помочь тебе справиться с ними. В твоих эмоциях нет ничего удивительного.

Мара закатила глаза. Очередное мерзкое вранье, которым взрослые пичкают детей, чтобы приукрасить мир.

– Ну что ж. – Доктор Блум закрыла блокнот.

Интересно, что она там написала? «Чокнутая малолетка; любит цветы» – наверное, как-то так.

– На сегодня наше время истекло.

Мара вскочила и направилась к двери. Когда она уже взялась за ручку, доктор Блум снова заговорила:

– Мара, у меня есть групповая терапия для подростков, переживших утрату. Не хочешь присоединиться? Группа собирается в среду вечером.

– Мне все равно. – Мара открыла дверь и вышла из кабинета.

Талли поспешно встала:

– Ну как?

С ответом Мара не нашлась. Она отвела взгляд и заметила в приемной нового посетителя – молодого, почти по-женски стройного парня в узких черных джинсах, заправленных в грубые ботинки с развязанными шнурками. На парне была черная футболка с надписью «УКУСИ МЕНЯ», а поверх футболки бежевая куртка. На шее у него висела цепочка с оловянными подвесками-черепами, в длинных, до плеч, неестественно черных волосах пестрели лиловые и зеленые пряди. Он поднял голову, и Мару поразил удивительный золотистый оттенок его глаз, густо подведенных черной тушью. Кожа у парня была болезненно бледная.

Доктор Блум остановилась возле Мары.

– Пэкстон, может, расскажешь Маре, что наша групповая терапия – штука вполне терпимая?

Парень – Пэкстон – встал и направился к Маре. Движения его были полны словно наигранного изящества.

– Талли, – доктор Блум отвернулась, – можно тебя на минутку?

Мара знала, что сейчас женщины начнут шептаться о ней. Она понимала, что ей следовало бы прислушаться к их разговору, однако все ее мысли занимал этот парень.