Лети, светлячок [litres] полностью

– Ты меня боишься, – сказал он, подойдя почти вплотную. Мара чувствовала запах мятной жвачки у него изо рта. – Люди вообще меня боятся.

– По-твоему, черное шмотье прям такое страшное?

Парень заправил за ухо прядь.

– Хорошим девочкам типа тебя полагается сидеть в уютном домике в пригороде. Наша групповая терапия не для таких, как ты.

– Ты меня вообще не знаешь. Кстати, прекращай у матери косметику тырить.

Неожиданно для Мары он рассмеялся.

– А ты злая. Мне нравится.

– Мара, – позвала Талли, – нам пора.

Она подошла к Маре, взяла ее под руку и вывела из приемной.

Всю дорогу до дома Талли болтала. Она несколько раз спросила Мару, не хочет ли та съездить в Бейнбридж встретиться с подругами, и Мара уже почти согласилась, но тут же подумала, что теперь она там чужая. За полтора года ее отсутствия старая дружба истлела, как крылышки мотылька, которые превратились в тоненькие белые лоскутки, и мотыльку никогда больше не взлететь. С теми девчонками у нее не осталось ничего общего.

Талли привела Мару в свою светлую элегантную квартиру и включила камин в гостиной. Языки пламени пробежали по искусственному полену и взметнулись вверх.

– Так как все прошло-то?

Мара пожала плечами.

Талли уселась на диван.

– Мара, не отмалчивайся. Я же помочь хочу.

Господи, да от нее всем одно сплошное расстройство. Как же она от этого устала! Вот бы кто-нибудь написал руководство для детей, у которых умерли родители, – вроде того, что в фильме «Битлджус». Тогда Мара заглядывала бы в руководство и выясняла, что нужно сделать и сказать, чтобы тебя оставили в покое.

– Знаю.

Она села на каменную приступку перед камином, лицом к Талли. Огонь согревал ей спину, и по телу бежали мурашки. Мара и не осознавала, что замерзла.

– Мне следовало бы уговорить твоего отца, чтобы после смерти Кейт он отправил тебя к психологу. Но мы с твоим отцом как-то разошлись. Правда, я постоянно про тебя спрашивала, да и с тобой каждую неделю болтала. И ты никогда ничего не говорила. Я не слышала, чтобы ты плакала. Твоя бабушка сказала, что ты неплохо справляешься.

– Не говорила, а зачем тебе было об этом знать?

– Мне известно, что такое горе и одночество. И каково это, когда ты закрываешься ото всех. Когда умерла моя бабушка, я запрещала себе переживать. Когда мама меня бросала, я каждый раз убеждала себя, что все в порядке, и жила дальше.

– А когда моя мама умерла?

– Тогда мне было тяжелее. От этого удара я не оправилась.

– Да. Я тоже.

– Доктор Блум считает, что тебе полезно будет сходить на сеанс групповой терапии для подростков. Он в среду вечером.

– Угу. Как будто это поможет.

Она видела, что ее ответ расстроил Талли, и вздохнула. Ей и своей боли хватает, а еще и Талли в придачу она не выдержит.

– Ладно, – сказала Мара, – схожу.

Талли встала и притянула ее к себе, но Мара, криво улыбнувшись, постаралась быстрее высвободиться из объятий. Если Талли поймет, как ее крестнице одиноко и плохо, это разобьет ей сердце, а еще одно разбитое сердце – это уж слишком. Мара уже много месяцев умудряется выживать, выживет и сейчас. Она и на групповую терапию согласна – главное, чтобы от нее отстали. В сентябре она поступит в Вашингтонский университет, заживет как ей заблагорассудится и прекратит на каждом шагу расстраивать окружающих.

– Спасибо, – пробормотала она, – пойду полежу, устала что-то.

– А я позвоню твоему отцу и расскажу, как все прошло. Он прилетит в четверг и после следующего твоего сеанса с доктором Блум тоже с ней побеседует.

Просто прекрасно.

Мара кивнула и направилась в комнату для гостей, напоминающую номер люкс в дорогом отеле.

Неужто она и впрямь согласилась на эти сеансы групповой терапии? И что она скажет всем этим чужим людям? Они заставят ее рассказывать о маме?

Охватившая ее тревога словно обрела физическую форму, жучками поползла по коже.

Кожа.

Мара вовсе не собиралась заходить в ванную, не хотела, но зуд сводил ее с ума. Это все равно что подслушивать одновременно дюжину телефонных разговоров – толком все равно ничего не разберешь.

Руки задрожали.

Мара открыла чемодан и полезла во внутренний карман, откуда достала ножик и перепачканные в крови лоскутки бинта.

Засучив рукав, обнажила бисепс, крохотный узелок мышц. Кожа в темноте выглядела белой и нежной, словно мякоть груши.

Кожу опутывали десятки шрамов-паутинок.

Мара поднесла острие ножа к коже и сперва с силой вонзила нож в руку, а потом провела линию. Выступила кровь – чудесная, насыщенная, красная. Мара наблюдала, как кровь, точно слезы, капает на подставленную ладонь. Все скверные чувства, спрятавшись в этих каплях, покидали ее тело.

– Все хорошо, – прошептала она.

Никто не способен ранить меня, кроме меня же самой. Такое под силу лишь мне.

Той ночью Мара маялась без сна в чужой постели, в городе, который когда-то был родным, и вслушивалась в пустоту. Ее словно заперли в коробке где-то высоко-высоко. Она снова и снова проигрывала в голове разговор с отцом.

– Отлично, – ответила она, когда отец спросил, как прошел разговор с доктором Блум. Но, даже говоря это, Мара думала: у меня вечно все отлично, и никто этому не удивляется. Почему?