Лети, светлячок [litres] полностью

– Ладно, поняла. Хорошо. Может, если с него краску смыть, то будет Джонни Депп. – Талли посмотрела на нее: – Ты ведь помнишь, как до моего дома дойти? Восемь кварталов по Фёрст-стрит. Привратника зовут Стэнли.

Мара кивнула. Мама ни за что не разрешила бы ей в одиночку бродить в темноте по этому району.

Внутри здание выглядело так же, как и многие другие кирпичные дома на Пайонир-сквер, – темное, с длинными узкими коридорами без окон. На потолке одна-единственная лампочка, дающая лишь скудное пятно света. В вестибюле большая доска, утыканная объявлениями – и о собрании анонимных алкоголиков, и о потерянных собаках, и о продаже машин.

Мара спустилась в подвал, где висел слабый запах плесени, и остановилась у двери с табличкой «Групповая терапия для подростков». Она готова была повернуть назад. Кому охота становиться частью этой группы?

Но все же открыла дверь и очутилась в просторном помещении, залитом светом люминесцентных ламп.

Возле стены Мара увидела стол с кофеваркой, стаканчиками и выпечкой наподобие той, что старшеклассники продают на школьных ярмарках. В центре полукругом стояли удобные, с подлокотниками, стулья, а на полу возле каждого – коробка салфеток.

Какая прелесть.

На стульях уже расположились четверо подростков. Сквозь упавшие на лицо пряди волос Мара вгляделась в остальных… пациентов? Участников? Психов?.. Крупная прыщавая девица с сальными волосами грызла ноготь на большом пальце, смахивая на выдру, которая пытается открыть устрицу. Рядом с ней сидела девушка такая тощая, что, казалось, повернись она боком – и вообще исчезнет. На голове у нее белела проплешина. Третья девушка, одетая в черное, с волосами цвета фуксии и таким количеством пирсинга на лице, что получилась настоящая решетка для игры в крестики-нолики, ссутулилась и нарочито старалась не смотреть на полноватого парня в очках. То и дело поправляя роговую оправу, парень тыкал пальцем в телефон.

Доктор Блум, в темно-синих брюках и серой водолазке, тоже была тут. Нейтральная, словно Швейцария, Мара уловила пристальный взгляд, который доктор Блум бросила на нее, вовсе не случайный.

– Мы рады тебя видеть, Мара. Что скажете, все остальные? – начала доктор Блум.

Некоторые пожали плечами, но большинство даже головы не повернули.

Мара села рядом с толстухой. Едва она опустилась на стул, как дверь распахнулась и на пороге появился Пэкстон. Как и в прошлый раз, одетый будто гот: черные джинсы, незашнурованные ботинки и черная болтающаяся футболка. На шее и ключицах чернели вытатуированные буквы. Мара поспешно отвела глаза.

Пэкстон выбрал стул возле девушки с крашеными волосами и оказался напротив Мары. Она досчитала в уме до пятидесяти и лишь тогда снова взглянула на него.

Пэкстон смотрел прямо на нее и многозначительно улыбался. Она закатила глаза и отвернулась.

– Уже семь, значит, пора начинать, – проговорила доктор Блум. – Как видите, у нас сегодня новенькая – Мара. Кто хочет представить всех остальных?

Собравшиеся молчали, желающих не нашлось. В конце концов заговорила Фуксия:

– Блин, ладно. Меня Рики зовут. У меня мать умерла. Толстая – это Денис. У ее бабушки болезнь Паркинсона. Тодд уже четыре месяца молчит, поэтому мы не в курсе, чего с ним такое. Элиза перестала есть, когда у нее отец с собой покончил. А Пэкса сюда по решению суда отправили. У него сестра умерла. – Она посмотрела на Мару: – А у тебя чего?

Мара чувствовала взгляды всех остальных.

– У меня… Я…

– Король футбола не пригласил ее на выпускной, – съязвила тостуха и захихикала над собственной шуткой.

Следом засмеялся еще кто-то.

– Мы сюда пришли не для того, чтобы судить других, – сказала доктор Блум, – ведь каждому из вас несладко, верно?

Ее слова притушили веселье.

– Она режет себя, – тихо произнес Пэкстон. Он ссутулился, положил руку на подлокотник стула Фуксии и закинул ногу на ногу. – Вот только почему?

– Пэкстон, – вмешалась доктор Блум, – эта группа нужна для поддержки. Жизнь – штука непростая. Каждый из вас усвоил это в раннем возрасте. Вы переживаете утрату и понимаете, как тяжело смириться со смертью близкого или с тем, что тот, от кого вы ожидаете заботы, предал вашу веру в него.

– Моя мать умерла, – ровно проговорила Мара.

– Не хочешь о ней рассказать? – мягко предложила доктор Блум.

Мара не сводила взгляда с Пэкстона. Его золотистые глаза гипнотизировали ее.

– Нет.

– Да кому захочется? – мягко спросил он.

– Тогда, может, начнешь ты, Пэкстон? – предложила доктор Блум. – Хочешь поделиться с нами чем-нибудь?

– Не испытать страдания значило бы никогда не познать блаженства[5], – бросил он, равнодушно пожав плечами.

– Пэкстон, мы уже говорили о том, что прятаться за чужими словами – не лучший выход. Тебе почти двадцать два. Пора обрести собственный голос.

Двадцать два.

– Мой обретенный голос вам вряд ли понравится, – парировал Пэкстон.

С виду он казался незаинтересованным, но глаза смотрели с живой, почти пугающей проницательностью.

По решению суда.

Почему суд вообще решает, кому участвовать в групповой терапии?