Лети, светлячок [litres] полностью

Отец медленно встал. Бабушка тоже поднялась с кресла и нахмурилась – не иначе, ей не понравились розовые волосы Мары и толстый слой косметики у нее на лице.

Мара заставила себя не сбавлять шаг. С отцом они не встречались уже давно, и она не ожидала увидеть его таким постаревшим.

Бабушка Марджи заспешила навстречу, крепко обняла ее.

– Домой не всегда радостно возвращаться. Но ты молодец. – Бабушка отстранилась и сквозь слезы посмотрела на Мару.

За время разлуки она очень похудела. Казалось, еще немного – и ее ветром сдует.

– Дедушка дома, с твоими братьями сидит. Привет тебе передавал.

Ее братья. При мысли о них к горлу подступили слезы. Мара и не думала, что так скучает по близнецам.

На ее памяти седины у отца было мало, а сейчас совсем седой, лицо заросло щетиной. И одет как престарелая рок-звезда – футболка с Van Halen[6] и потертые джинсы.

Он неловко обнял ее и отступил. Мара знала, что они оба сейчас вспомнили их последнюю встречу. Она, отец, Талли и Пэкстон.

– Я совсем ненадолго, – сказала Мара. – У тебя что-то еще важное?

– Естественно. Осуждение, – лениво процедил Пэкстон.

Отец не смотрел на Пэкса, словно если на Пэкса не смотреть, тот исчезнет.

– Я не хочу начинать все заново. Ты приехала увидеться с крестной. Не передумала?

– Нет.

Пэкстон у нее за спиной выразительно хмыкнул. Сколько раз напоминал он ей, что семье она нужна только в качестве послушной девочки Мары, которая делает ровно то, чего от нее ожидают, и смотрит туда, куда ей скажут? И разве тогда, в декабре, отец не доказал, что Пэкстон прав? «Это не любовь, – говорил Пэкс, – тебя настоящую они не любят, а какой смысл в другой любви? Только я люблю тебя такой, какая ты есть».

– Пойдем, – сказал отец, – отведу тебя к ней.

Мара обернулась к Пэкстону:

– А ты…

Он покачал головой. Разумеется, он не пойдет. Любое притворство ему претит. Он не станет делать вид, будто Талли ему небезразлична. Хотя Маре сейчас поддержка не помешала бы.

Мара с отцом зашагали по коридору. Вокруг были люди – медсестры, врачи, санитары, посетители, и говорили все они вполголоса. Эти приглушенные беседы точно усугубляли молчание Мары и ее отца.

Возле застекленной стены отделения интенсивной терапии отец остановился.

– Состояние у нее тяжелое. Так что подготовься.

– Подготовиться ко всему дерьму, что жизнь тебе подсунет, невозможно.

– Похоже, очередная мудрость от Пэкстона Конрата.

– Папа…

Отец поднял руку:

– Прости. Но подготовиться нужно. Выглядит она не очень. Врачи понизили температуру тела и ввели ее в искусственную кому. Они надеются, что так отек мозга уменьшится. Для этого же ей установили шунт. Голова у нее обрита, тело перебинтовано, так что будь готова. Врачи считают, что, возможно, она нас слышит. Твоя бабушка сегодня два часа с ней разговаривала – все вспоминала те времена, когда Талли и твоя мама были девчонками.

Мара кивнула и шагнула к двери.

– Дочь?

Она замерла.

– Прости за то, что в декабре случилось.

В глазах отца Мара увидела раскаяние и такую любовь, что пробормотала:

– Ладно, бывает.

Сейчас думать еще и о нем – о них – у нее не было сил. Мара развернулась, открыла дверь в палату и вошла.

Стук двери перенес ее в прошлое. Она, снова шестнадцатилетняя, входит в палату матери.

Иди сюда, малышка моя. Не бойся, я не сломаюсь. Возьми меня за руку.

Мара стряхнула воспоминания и подошла к кровати. В идеально вылизанной компактной палате пищала, жужжала и шипела аппаратура. Мара смотрела только на Талли.

Крестная казалась… сломанной, почти растоптанной. Из ее подключенного к аппаратам тела торчали трубки и какие-то железяки. На посиневшем лице белели повязки, нос, похоже, сломан. С обритой головой она производила впечатление такой беззащитной, такой хрупкой, торчащая из черепа трубка внушала ужас.

«Любить тебя – моя работа».

Мара судорожно вздохнула. Это она виновата. Ее крестная оказалась здесь, на пороге смерти, отчасти из-за ее предательства.

– Отчего же я такая?

Мара никогда еще не задавалась этим вопросом вслух. Ни когда начала курить траву и трахаться с Пэксом, ни когда бритвой обрезала волосы и воткнула в бровь булавку, ни когда вытатуировала на запястье маленький кельтский крест, ни когда, сбежав с Пэкстоном, искала пропитание по помойкам. Ни когда продала историю о Талли в «Стар».

А сейчас этот вопрос наконец прозвучал.

Она предала свою крестную, сбежала из дома и все испортила, разбила сердца тем немногим, кто ей дорог. Значит, она ущербная.

Но отчего же так вышло? Почему она отвернулась от всех, кто любит ее? И почему – а ведь это еще страшнее – она так непростительно жестоко обошлась с Талли?

– Знаю, ты меня никогда не простишь, – сказала Мара, впервые пожалев, что не знает, как простить себя саму.

Я просыпаюсь в кромешной тьме. Меня что, заживо похоронили? Или я умерла?

Интересно, много народа ко мне на похороны пришло?

Ой, да что за бред!

– Кейти? – Похоже, мне удалось произнести ее имя. Впрочем, этого достаточно.

Закрой глаза.

– Я закрыла. Вокруг темно. Где я? Ты не можешь…