Лети, светлячок [litres] полностью

Слезы застилали глаза, я спотыкалась. Раскаяние, страх и тревога смешались. Опомнилась я в баре – рядом сидел Джонни, а вокруг нас юнцы вовсю посреди дня наливались коктейлями.

– Ужасно, – сказал Джонни. – Даже хуже, чем просто ужасно.

Я заказала текилу.

– Когда она успела подружиться с этим придурком?

Меня затошнило.

– На сеансах групповой терапии.

– Чудесно. Не зря деньги потратили.

Я залпом осушила стопку.

– Если бы Кейти жива была, она бы знала, как поступить.

Джонни кивнул и заказал нам еще выпить.

– Давай найдем тему повеселее. Расскажи-ка, как там твой шедевр продвигается.

Вернувшись домой, я налила себе большой бокал вина и принялась ходить из комнаты в комнату. Я не сразу осознала, что ищу Мару.

Унять тревогу не получалось, даже второй бокал вина не помог. Надо что-то предпринять. Высказаться.

Книга.

Я ухватилась за эту идею. Что написать, я точно знала. Открыла лэптоп.

Я никогда не умела прощаться. Этот недостаток у меня с самого детства и доставляет мне особые мучения, учитывая, как часто в нашей жизни случаются расставания. Наверное, началось все тоже в детстве – ведь там все начинается, верно? Я вечно ждала, когда вернется мама. Сколько раз я уже об этом упомянула в мемуарах? Придется, видно, почистить текст. Вот только стерев предложения, от правды не избавишься. Моя привязанность к дорогим мне людям граничит с безумием. Именно поэтому я и не рассказала Джонни про Мару и Пэкстона. Я боялась огорчить его, потерять, но давайте начистоту: он для меня и так уже потерян, правда же? Я потеряла его, когда Кейти умерла. Я знаю, что именно он видит, когда смотрит на меня, – меньшую часть, оставшуюся от дружбы.

И все же мне следовало сказать ему правду. Поступи я так – и, возможно, прощание с Марой не ощущалось бы таким угрожающе бесповоротным.

Рождество 2008-го началось с сюрприза.

Прошло всего три месяца с тех пор, как Мара переехала в общежитие, и за это короткое время жизнь у всех нас изменилась. Я вовсю работала над книгой – много страниц в один присест мне написать не удавалось, зато я все легче находила нужные для моей истории слова. Это новое занятие придавало мне сил, наполняло смыслом пустые дни и ночи. Я превратилась в своего рода отшельницу, одну из тех женщин средних лет, что живут, отстранившись от всего на свете. Из дома выходила я редко – не было необходимости. Все можно заказать с доставкой, и к тому же в окружающем мире я чувствовала себя неуместной, чужой.

А потом как-то дождливым декабрьским днем позвонила Марджи. Ждала ли я ее звонка? Не знаю. Знаю лишь, что, увидев на экране телефона ее имя, я едва не расплакалась.

– Привет, – раздался в трубке хрипловатый, прокуренный голос, – ты в пятницу сюда во сколько приедешь?

– Сюда? – переспросила я.

– На Бейнбридж. Джонни с близнецами дома, и мы к ним на Рождество приехали. Без тебя мы не обойдемся.

Вот оно – то, чего я ждала, сама того не ведая.

В то Рождество на Бейнбридже жизнь началась заново. По крайней мере, так казалось. Впервые за целую вечность мы снова вместе: из Аризоны приехали Марджи с Бадом, а Джонни и близнецы окончательно обосновались в своем старом доме. Даже Мара приехала на неделю, и все старались не замечать ее замкнутость и худобу.

Расставаясь, мы пообещали не теряться и чаще собираться вместе. Джонни крепко обнял меня, и его объятья напомнили мне, кто мы друг для друга. Друзья.

На несколько месяцев я стала почти прежней, разве что поспокойней и не такой яркой. Каждый день я немало часов посвящала книге, и пускай работа продвигалась неспешно, медленное движение лучше, чем вообще никакого, оно привязывало меня к жизни и обещало какое-то будущее. Вечером по понедельникам я звонила Маре – правда, зачастую она не отвечала, а даже если отвечала, то руководствовалась строгим правилом: стоило мне хоть чуточку ошибиться в выборе темы, как она тотчас давала отбой. Однако с этим я смирилась. Все лучше, чем ничего. Мы пусть и скованно, но разговаривали, и я верила, что наши натянутые, бесполезные беседы когда-нибудь перерастут во что-то большее. Она полюбит университет, заведет настоящих друзей, повзрослеет. Вскоре – я не сомневалась в том – Мара разглядит, каков Пэкстон на самом деле. Впрочем, ее первый курс близился к концу, а Пэкстон никуда не делся.

В мае 2009-го мне позвонил Лукас и позвал пойти с ними на последний бейсбольный матч в сезоне. Сидя на трибуне, мы с Джонни сперва мучились от неловкости, но к концу третьего иннинга расслабились. Пока мы не упоминали Кейт, мы даже смеяться могли.

В конце лета и осенью я часто приезжала к ним в гости, и прежние отношения почти возвратились.

Я предложила забрать Мару из университета пораньше, чтобы она помогла украсить дом к Рождеству.

– Готова? – спросил Джонни с порога, когда я открыла ему дверь.

Я видела, что ему не терпится. Все мы тревожились за Мару, поэтому лучше и правда привезти ее домой пораньше.

– Да я с рождения готова. И тебе это известно.