Лети, светлячок [litres] полностью

Я обмотала шею кашемировым шарфом и следом за Джонни спустилась к машине. Тот декабрьский вечер выдался холодным и ветреным, в небе висели тяжелые серые тучи. Мы еще и на шоссе не выехали, как тучи прорвались снегопадом, но снежинки на ветровое стекло оседали уже каплями воды, однако настроение они создавали по-настоящему зимнее. Мы говорили о Маре, о том, что оценки у нее все хуже и хуже и что хорошо бы на втором курсе учеба у нее наконец наладилась.

Готические здания Вашингтонского университета загадочно белели на фоне свинцового неба. Снег пошел гуще, покрывая дорожки и каменные скамьи белыми хлопьями. Студенты сновали между корпусами, их капюшоны и рюкзаки тоже были залеплены снегом. Атмосфера была на удивление спокойная – такую тишину редко встретишь в этом студенческом муравейнике. От зимней сессии осталось несколько дней, в понедельник начинаются каникулы, которые продлятся до января. Многие студенты уже разъехались. Преподаватели в залитых светом аудиториях проверяли последние курсовые, стараясь успеть до начала каникул.

В общежитии было особенно тихо. Возле комнаты Мары мы переглянулись.

– Может, заорем «сюрпри-из»?! – предложила я.

– Когда она дверь откроет, то и так это поймет. – Джонни постучал.

За дверью послышались шаги, она открылась, и перед нами предстал Пэкстон – в трусах, армейских ботинках и с бонгом в руке. Он был бледнее обычного, блестящие глаза остекленело уставились на нас.

– Чего? – выдавил он.

Джонни оттолкнул Пэкстона с такой силой, что тот упал. В комнате пахло марихуаной и еще чем-то. На тумбочке валялись обрывок фольги и грязная трубка. Что за дела?

Джонни отшвыривал ногой коробки из-под пиццы и банки из-под колы.

Мара в бюстгальтере и трусах полулежала в кровати. При нашем появлении она отпрянула и прикрыла грудь одеялом.

– Вы что тут делаете? – промямлила она. Говорила она с трудом, взгляд расфокусированный, явно обкуренная.

Пэкстон, поднявшись, рванулся было к ней.

Джонни отбросил его в сторону, а затем схватил и впечатал в стену.

– Ты ее изнасиловал, ублюдок!

Мара с трудом сползла с кровати, но встать не смогла, осела на пол.

– Папа, не надо…

– Спроси ее, – Пэкстон кивнул на меня, – насиловал я твою дочь или как.

Джонни повернулся ко мне, и я открыла рот, но ничего не сказала.

– Ну?! – рявкнул Джонни. – Ты что-то знаешь об этом?

– Она знала, что мы трахаемся, – ухмыльнулся Пэкстон.

Он прекрасно сознавал, что делает, и наслаждался происходящим.

– Пэкс… Не надо… – Мара все-таки поднялась.

Взгляд у Джонни сделался ледяным.

Я схватила его за руку, потянула к себе:

– Джонни, пожалуйста, выслушай меня. Ей кажется, что она его любит.

– Как у тебя наглости хватило скрывать это от меня?

Ужас мешал мне говорить.

– Она меня заставила…

– Она ребенок!

– Я пыталась… – промямлила я.

– Кейт тебе этого не простила бы. – Джонни точно рассчитал, как побольнее ударить меня.

Он высвободился и шагнул к дочери. Мара вцепилась в Пэкстона, словно без его поддержки снова упала бы. Я заметила, что бровь у нее проколота, в волосах сиреневые пряди. Она натянула джинсы и подняла с пола грязное пальто.

– Мне осточертело притворяться той, какой вы хотите меня видеть. – Голос ее прозвучал неожиданно сильно. Она смахнула с глаз слезы. – Хватит с меня этой учебы. Я сваливаю. Мне нужна моя собственная жизнь.

Пока она одевалась, ее била крупная дрожь.

Пэкстон одобрительно кивал.

– Твоя мама этого не пережила бы, – тихо сказал Джонни. В такой ярости я его еще не видела.

Мара уставилась на него:

– Она уже и так умерла.

– Пошли, Мара, – поторопил Пэкстон, – валим отсюда.

– Не надо, – прошептала я, – пожалуйста, не надо. Он тебе жизнь испортит.

Мара обернулась ко мне. Она едва держалась на ногах, поэтому оперлась о стену.

– Ты говорила, что в жизни каждой девушки случается поэт. Я думала, ты поймешь. «Моя работа – это любить тебя». Ведь ты этот бред вечно несешь, да?

– Что? – обомлел Джонни. – В жизни каждой девушки случается поэт?

– Он тебе жизнь испортит, – повторила я, – зря я тебя сразу не предупредила.

– Ага, – лицо Мары превратилось в злобную маску, – валяй, Талли, расскажи мне о любви. Ведь ты про нее все знаешь.

– Она не знает, зато я знаю, – сказал Джонни, – и ты тоже знаешь. Твоя мама этого парня не приняла бы ни при каких условиях.

Мара смерила его ненавидящим взглядом:

– Не приплетай сюда маму.

– Сейчас ты вместе со мной поедешь домой, – сказал Джонни, – в противном случае…

– И что? Больше могу не возвращаться? – огрызнулась Мара.

Джонни выглядел так, словно сейчас упадет. Но гнев его никуда не делся.

– Мара…

Она повернулась к Пэкстону:

– Увези меня отсюда.

– Отлично, вали, – отрезал Джонни.

У меня перехватило дыхание. Все катилось к черту, но как так вышло?

Дверь за ними захлопнулась.

– Джонни, пожалуйста…

– Не смей. Ты знала, что она трахается с этим… этим козлом… – Голос у него сорвался. – Не представляю, как Кейт столько лет тебя терпела, но одно я знаю точно: теперь все. Это ты во всем виновата. Больше не лезь в мою семью.

Джонни вышел из комнаты, даже не обернувшись.

Ох, Талли…