Через два дня промчался наш грозный секретарь по полям, в село даже не заехал. Вечером телефонограмма — срочно на бюро райкома. Осипыч со мной поехал — не пустили. Ну, тут «Я сказал!» и отпел меня! «Слушали» — одной строчкой записали: «Срыв посевной и систематическое пьянство», а резолюция на две страницы, с подходом: «В дни, когда победоносная Советская Армия…» и так далее. А самая суть — опять одной строчкой: «Из партии исключить, с работы — снять». Слушаю, помню, и поверить не могу. С лица на лицо только взгляд перевожу, спрашиваю вроде. Председатель райисполкома аж бурый сидит, под ноги смотрит, директор МТС воду пьет. Взглянул на секретаря — строгий, спокойный. Поднялся, по столу карандашом стучит: «Товарищи, продолжаем заседание, посторонних прошу выйти…»
Вышел я, значит, посторонний, на крыльцо — теплынь, девчата где-то поют, а мне уж и это неправдашним кажется.
Пустой какой-то весь я, деревянный, даже ноги вроде как деревяшки гремят… Слышу, окликают меня. Осипыч — сидел ждал. Посмотрел на меня, понял все, только на тележку кивнул. Выехали в степь, и начал он мне тут что-то рассказывать. Сначала-то я и внимания не обратил — уши как ватой заткнуты. Потом дошло до меня, что рассказывает-то он о своей жизни, прислушался да и заслушался! И слова-то простые, незаметные, сейчас вот и не вспомню. Рассказывал, как с колчаковцами воевал, как из-под расстрела с товарищами убежал да зимой две недели на болоте без хлеба таился. Как кулаки в тридцатом году лютовали… Все житейское, простое, а мне, веришь, дышать с чего-то легче стало! Потом покашлял, да ненароком вроде и спрашивает: «Что дальше-то делать думаешь?» — «А то, — говорю, — бороться буду, доказывать буду, из партии меня одна смерть выкинуть может!» «Верно, — говорит, — Максим, верно», — да и лошадь хлестнул, чтоб резвее бежала…
Ну вот, начал я в ту же ночь апелляцию писать, чтоб самому с ней в обком и ехать, а дела по-другому обернулись. На рассвете дедки-советчики мои заявились. «Начинай, — говорят, — сынок. В самый раз». Ну, тут мы и развернулись — за полторы недели отсеялись! Я сгоряча даже забыл, что с работы снят, — не едут, не звонят и письменных указаний нет. А отсеялся — сам позвонил. Не берет трубку; секретарша говорит — в отъезде, а по голосу чувствую: врет. Недели через две только председатель райисполкома приехал. Хмурый. «С камнем за пазухой, — говорит, — я к тебе, Максим Петрович: снимать приехал». — «Ну что ж, — говорю, — Сергей Андреевич, не век в председателях ходить, давай собрание собирать будем». — «Тебе, — говорит, — легче: ты в глаза людям прямо смотреть можешь, а я нет…» Обернулось наше собрание не по плану. Пока докладывал Сергей Андреевич, тишина стояла — муха не пролетит. А до решения дошло, и на дыбки! «Нет, — кричат, нашей воли! Хочешь через нашу голову — снимай!» Я вижу — некрасиво получается, сам просить об освобождении начал — тоже не слушают. «Сами про тебя, — кричат, — знаем. Нет твоей вины!» Три раза на голосование ставили — ни одной руки не поднялось. Сергей Андреевич раскраснелся, сидит губы покусывает. Расстроился, думаю, что дело свое не сделал, а он встает да при всех и говорит: «Эх, Максим Петрович, тебе ли голову вешать? Видел, как народ за тебя — стеной! Когда поддержка такая — сам черт не страшен! Дуй, — говорит, — прямо в обком — воевать будем!»
Переночевал он у меня, утром на своей же машине до города и подбросил.
