Летят журавли полностью

Лева. Не думаю. Посуда и пеленки – не мой удел.

Жарков. Детей вообще не надо, ну их к лешему, верно?

Лева. Дети детьми, но ничего не должно держать людей за руки. Тем более так называемый дом со всей своей сложнейшей и тяжелейшей механикой.

Нина. Где-то должно храниться человеческое тепло, Лева?

Лева. Я понимаю, многим может казаться это жестоким, но человечество вступает в новый цикл бытия, и оно решительно разрушает наши милые бабушкины патриархально-крестьянские взаимоотношения. Разрушает и дом.

Нина. Дома не будет. Не грустно ли это, Лева?

Лева. И больно, вероятно. А как было страшно боярам, когда Петр Великий вытряхнул их из долгополых меховых шуб и переодел в кургузые кафтаны? В шубах человеческое тепло сохранялось густо и надежно. Но сквознячок не помешал. А как сейчас изменились взаимоотношения детей и родителей! Где авторитет отца? Где покорность или хотя бы элементарная вежливость детей? Улетучилась и продолжает улетучиваться. А ведь это самое полное разрушение дома. Иные семьи что объединяет? Крыша над головой, ночлег, и все. Объединяет сон. А утро – и все в разные стороны, и каждый за своим. Еще пятьдесят-сто лет – и семейный дом будут показывать в музее.

Жарков. Смотри-смотри, тут, знаешь, есть своя логика.

Егорьев. Есть логика, но нет смысла.

Жарков. Свежий ветерок, Константин Федорович, свежий ветерок. Нас под горочку, на канавку.

Ким. И правильно! И верно! Уйдет, все под метлу истории! И поскорей бы! Пусть провалятся наши идиотские переживания. Кому они нужны? Ни обществу, ни тем более личности. Человек должен быть железным, целенаправленным, и не надо этой всякой там дружбы, великой, единственной любви…

Лева. Разрешите, я вам расскажу факт о единственной любви.

Нина. Ну-ка, ну-ка, давай об этом по-научному.

Лева. Да, объективно. К нам приехали ребята – молодые социологи, разослали кучу анкет, чуть ли не всем мужчинам. Подписи не требовалось. Вопрос был один: сколько раз вы любили? Выяснилось: ни одного, понимаете, ни одного ответа, где фигурировала эта знаменитая единая и неделимая. Два, три, пять, семь и, извините, больше. Заметьте, были опрошены деятельные, умные, современные…

Егорьев….животные.

Лева. Нет, Константин…

Жарков….Федорович.

Лева. Нет, Константин Федорович, у нас там все люди порядочные. Вы женаты?

Егорьев. Допустим.

Лева. Вы знали только свою жену? Пожалуйста, если возможно, откровенно.

Егорьев. Нет, я был женат дважды.

Лева. Вот видите!

Егорьев. Я женился рано. Потом у меня были неприятности, и жена оставила меня, потому что…

Лева. Это совершенно несущественно – почему и отчего. Видите, и она полюбила другого, и вы утешились, нашли другую… Это все естественно и в извинениях и пояснениях не нуждается.

Жарков. Погоди-погоди. Жена от него ушла, когда его мальчишкой по недоразумению арестовали. Он тогда желторотый был, подписал акт приемки со всей юношеской доверчивостью. Утром ревизия грянула, а на объекте такие безобразия обнаружились… Его, голубчика, потянули, а супруга сдрейфила, поскорей за одного полувоенного от страха выскочила!

Лева(не сдаваясь). Опять-таки это несущественно. Мы берем факт, так сказать, в чистом виде.

Егорьев. Социология – не бухгалтерия, Лев… Извините, как ваше отчество?

Лева. Можно звать просто – Лева.

Егорьев. К чему такая инфантильность, вы не ребенок.

Лева. Лев Иванович.

Егорьев. Обилие равно повторяющихся фактов, Лев Иванович, есть только предмет для размышления, а не объяснение явления. Например, один добрый человеческий поступок более выразителен, чем болтовня десятка злых людей о доброте.

Ким. У меня в секции взрослых один социолог занимается. Тоже все спрашивает, подсчитывает, вычисляет. Говорит: «Скоро я все объясню математически точно». А по-моему, совсем запутается и с ума сойдет. У него и сейчас так – голова дергается. От этого и в секцию записался.

Входит Альберт.

Нина. Ну наконец-то. А посылка где?

Альберт не отвечает.

Что ты?

Альберт(неестественно улыбаясь). Мама приехала.

Нина. Когда?

Альберт. Она у Дроздовых. Ждала меня. Я ее видел.

Те же комнаты. Поздний вечер. В кабинете – Жарков и Егорьев. На столе бутылочка. Они изредка потягивают винцо. Егорьев просматривает рукопись.

Жарков. Ты, поди, на ночь больше Сартра или Хемингуэя почитываешь, а?

Егорьев. Я действительно новой литературой интересуюсь.

Жарков. Моя, значит, старая?

Егорьев. Я этого не сказал.

Жарков. Непонятный ты человек. Завтра, можно сказать, академиком будешь, пузо растить надо. Неужели тебя всякие модные свистуны сбивают? Ведь они отчирикают и сдохнут. Ты мне скажи, что ты больше всего в художественной литературе уважаешь?