Летят журавли полностью

Егорьев. Чудо. То, что откуда-то с неба падает помимо воли и разума. Чего никогда не выдумаешь. От чего все – и главные мысли твои, и характер, да и само содержание даже – особым смыслом освещается. Вот, например, возьми того же Гоголя…

Жарков. Да оставь ты классиков в покое. И так нас ими до смерти заколачивают. Ты лучше скажи, у кого теперь – с чудом?

Егорьев. Есть. И порядочно. Ну если не с чудом, то с небольшим чудиком. А маленькое чудо тоже чудо и тоже светит.

Жарков. Ах, Константин Федорович, большая ты голова, но в этом деле темная. Во-первых, писатель – это рабочая лошадь, а не поимщик чуда. Что же, по-твоему, я сидеть в кресле должен и ждать, когда это чудо с твоего неба ко мне в ладошки свалится?

Егорьев(подумав). В общем, да.

Жарков(продолжая). А во-вторых, может, оно тебе туда в твои протянутые длани такое швырнет – потом весь век рук не отнимешь.

Егорьев. Мне думается…

Жарков. В наше время важно знать, что пишешь, для чего, для кого. Ты вот нос морщишь, а меня вчера в редакции похвалили, сказали – роман нужный, особенно для молодежи. И не какой-нибудь мелкий юнец это сказал, а человек почтенного возраста, всеми ветрами до седины продутый. Во-вторых, тема – у меня – не какая-нибудь комнатушечная или постельная…

Егорьев. Эта тема, Андрей Трофимович, и раньше в нашей литературе разрабатывалась.

Жарков. И что?

Егорьев. Видимо, ее надо подавать как-то по-новому.

Жарков. Как?

Егорьев. А вот это один талант знает.

Жарков. Так… крепко стукнул… За что я таких, как ты, интеллигентиков не люблю: за чистоплюйство, за выставную честность. Я с вами себя все время жуликом чувствую, проходимцем. Да с какой стати! Чем я хуже вас? Если ты интеллигентный человек, ты не тычь мне в нос свою интеллигентность, пощади, будь поделикатнее.

Егорьев. Я же вам ничего обидного не сказал, Андрей Трофимович.

Жарков. Все обидное. И чудо твое обидно, и это твое «что-то новое», думаешь, тоже приятно? И даже само слово «талант» в данном случае звучит как-то нехорошо… Чуда тебе надо. Не любишь ты советскую литературу, вот что.

Егорьев. И – враг народа. Человек вы прекрасный, Андрей Трофимович.

Жарков. А мне надо, чтобы ты меня за писателя считал.

Егорьев. Я считаю.

Жарков. Врешь. Где ты столько лет пропадал, когда меня и в газетах, и по радио до небес превозносили? Ведь читал, слыхал? А не объявлялся. Почему? А когда меня кое-где прикладывать начали, ты вдруг высунулся. Считаешь меня за писателя?

Егорьев. Считаю.

Жарков. Я писатель?

Егорьев. Вы писатель.

Жарков. Повтори.

Егорьев. Вы писатель.

Жарков(вдруг обхватил голову руками). Ох-ох-ох-ох-ох!

Егорьев. Чего это вы?

Жарков(как бы стряхнув с себя что-то). Ничего, продолжай.

Егорьев. Вы описываете сегодняшнее строительство, а ведь оно у вас, Андрей Трофимович, на довоенной технике тащится… Вы меня извините, но и организация труда теперь иная. Вот возьмите ту сцену, где ваши строители по бездорожью чуть ли не целые корпуса волоком волокут…

Жарков(останавливая). Погоди.

Егорьев. Не в этом, конечно, дело, приметы быта – они антураж, гарнир… В середине всей литературы – человек… Под увеличительным стеклом, под микроскопом, под ярким светом таланта… И возникает истина… Я читаю – она и мне открывается, и своим светом и в меня бьет… Я расту, так сказать, может быть, совершенствуюсь… А где этот человек в данный момент находится – в комнате, в степи, за чертежной доской, в постели с возлюбленной или под судом стоит, – не все ли равно, он везде быть может и в любом положении достоин внимания… А нелитература – она все лжет про человека!.. И не совпадает… получаются два человека: один – выдуманный, а другой – настоящий, живет своей поразительной сложной жизнью… Много вы на земле всяких диковинных сооружений соорудили, да и я участие то тут, то там принимаю… А это ваше теперешнее занятие на самое великое строительство претендует – строительство человека, того, кто будет стоять на этой самой моей материальной базе. Кто там, на фундаменте-то, прогуливаться будет? Ежели какая скотина, так спрашивается: зачем я по ночам в командировки езжу? Не хочу тогда. А я верю – и езжу.

Жарков. Помолчи, Костя.

Егорьев. Не обижайтесь.

Молчат.

Лева вешает на спинку стула пиджак, потом вносит из прихожей чемоданчик и достает из него мыльницу, электробритву, зубную щетку, пасту.

Входит Нина. Она приносит постельные принадлежности, кладет их на стул, передает Леве полотенце.

Нина. Хочешь – сполоснись в ванной.