Летят журавли полностью

Жарков. Мои опусы из этого разряда?

Егорьев. Нет.

Жарков. Да! А я вот что вам скажу, Константин Федорович. Пренебрегать читателем, у которого вкус еще не до того развит, чтобы Марселем Прустом или Кафкой упиваться, тоже негоже. Ему, чтобы ваших рябчиков с душком расчухать, через эту самую «нелитературу» пройти надобно. На чем русский народ учился, когда при дворе уже Руссо и Вольтера почитывали, а? На лубках, на самых примитивных, на похабных даже… Я свое место понимаю, но и то, что тут накалякано, тоже не последнее дело.

Егорьев. Ну что же, «ты сам свой высший суд, всех строже оценить сумеешь ты свой труд».

Жарков. Не надо, Константин Федорович, Пушкину за спину забегать… Я свое мнение пока при себе держу, вашего дожидаюсь.

Егорьев. Разрешите взглянуть глазами. (Берет рукопись.)

Лева(наконец дозвонился). Алло, это администратор?.. Товарищ Веников, говорит ученый Груздев из-под Новосибирска относительно двести восемнадцатого номера, вы обещали… Спасибо, я подожду. (Нине.) Сейчас узнает. Между прочим, очень симпатичный дядька попался. (В телефонную трубку.) Да-да, слушаю… Как – нет? Вы же обещали… (Положил трубку.) Даже говорить не стал. Редкий хам.

Нина. Ну уж, сразу и редкий. Обыкновенный. Оставайся у нас, если не боишься. Вот диван в твоем распоряжении.

Лева. Удобно ли?

Нина. Очень удобно. Он мягкий.

Лева. Не стесню?

Нина. Какой ты деликатный стал, Лева. Раньше гоню тебя из парадного, гоню, а ты до рассвета: постоим да постоим. Нахал был. (Смеется.)

Лева. Остаюсь.

Нина. Узнаю храброго… Помнишь, после экзаменов мы компанией гуляли веселенькие? Ты все рвался перелезть решетку зоопарка, отыскать своего родственника льва. Кричал: «Дайте я пожму его лапу!» Мы тянули тебя с забора, боялись – вдруг лев не признает родню, сожрет. Тебя потом долго дразнили «храбрый Лева».

Лева. Да, безобразили мы тогда лихо.

Нина. Есть что вспомнить… Ты, наверно, с голоду помираешь, деликатный. (Зовет.) Ким, ужинать накрывай! Отец, прием пищи!

Жарков(отбирая у Егорьева рукопись). Ладно, не пыхти. Пойдем, похватай калорий, духу прибавится.

Егорьев. Неплохо, честное слово, неплохо.

Жарков. Пошли! Водки выпьешь и изречешь истину.

Идут в столовую.

(Киму, который уже помогает сервировать стол.) Там, в холодильнике, достань. Отметим окончание. Мой верный друг Константин Федорович прямо сказал: «Неплохо». «Неплохо» – это значит «хорошо». Ведь так устроен русский язык, а? Выйдет книга, денег отхвачу кучу, ремонт произведем, все золотой краской выкрашу.

Ким. Не сглазь.

Жарков. Чего?

Ким. Пока книга не вышла.

Жарков. И не выйдет, да?

Ким. Почему?

Жарков. Вот, Константин Федорович, нет пророка в своем отечестве. Не верят. Этот особенно.

Лева(Жаркову). Знаете, когда у нас сдают работу, все тоже вот так натянуты и нервны. К шефу не подходи – разгрызет.

Ким. Это из-за меня. (Отцу.) Ну что ты злишься, я виноват, извини, пожалуйста. (Егорьеву и Леве.) Папа читал свою рукопись, а я заснул.

Нина. Ким, не афишируй свои доблести.

Жарков. Ты не заснул, а притворился спящим – вот в чем подлость.

Ким(радостно). Что ты, я заснул, честное слово, заснул.

Жарков. Притворился!

Ким. Я до половины второго «Мастера и Маргариту» Булгакова читал. Сложно пишет, а оторваться нельзя. Потом тренировка была, за путевками забегал…

Жарков. Врешь, врешь и врешь! Притворился. Булгаков мне объявился! Физкульт-ура! Что ты сейчас в комнате делал? Читал? Лежал на диване, я знаю! Все спишь, милый? Так вот и жену проспал. И сына как-нибудь продремлешь. Явится она в один прекрасный день, Альберт увидит, какая у него замечательная мать…

Ким. Даже если она сюда со взводом милиции пожалует – ни с чем выкатит.

Жарков. А у Альберта теперь паспорт, он сам решать будет.

Пауза.

Нина. Извержение вулкана.

Егорьев(Жаркову). Вот вы из-за чего сам не свой.

Жарков. Я сам, и я свой. (Накладывая себе на тарелку консервов из банки.) Люблю частик в томате. Знаю – дрянь консервы, а люблю, могу один банку съесть.

Нина. Альберт сейчас что-нибудь вкусное принесет.

Ким. Где он провалился?

Нина(Леве). Мы на консервы да на полуфабрикаты жмем. Как в походе.

Жарков. Второй год в этом походе идем.

Лева. Слыхал. Славная была женщина Валентина Семеновна.

Жарков. А на столовки не переходим. Дом – он все-таки объединяет, верно?

Лева. Не могу поддержать. Я общественная птица. Кафе, столовая, на бегу, на лету. Вы меня извините, но, по-моему, дом – это умирающее устройство. Может быть, и милое, но уходящее навсегда. И мне, представьте, нравится общественное бытие.

Нина. Женишься, тоже гнездо вить начнешь.