А людей на улицах – никогда не пересчитать!
Было очень обидно, что с нами нет папы, но мама сказала, что его мы обязательно увидим.
Красную площадь я узнал сразу, хотя до этого видел её только в кино. Со всех сторон алели флаги и знамёна. Но папы не было.
Чтобы я хорошо видел парад, мама взяла меня на руки. Ей, наверно, было тяжело, но она не опускала меня на землю. А рядом стоял высокий дядя с девочкой на плече. Девочка одной рукой держалась за его шею, а в другой у неё были разноцветные шары. Шары рвались в небо, и я боялся, что если девочка не станет держаться, то улетит под облака.
Дядя посмотрел на маму, на меня, потом посадил меня на другое своё плечо. Девочка хотела рассердиться, но не успела: на площадь с грохотом въехали зелёные танки, а вверху загудели самолёты.
– Там наш папа! – показала на небо мама.
Я обрадовался, что папа летит над Красной площадью, над нами, смотрел в небо и пытался угадать, в каком самолёте он летит.
– Так ты из лётной семьи? – с уважением спросил меня дядя.
– Ага! – ответил я, а сам всё смотрел и смотрел на самолёты. Впервые я видел столько самолётов. Лётная семья была огромной. Самолёты летели и летели, на крыльях у них были точно такие же красные звёзды, как на башнях Кремля.
ВОЙНА
Мне хотелось стать военным лётчиком – таким, как отец, дядя Дима и дядя Володя. Я старался побыстрее вырасти, но ничего не получалось. Отец говорил, что лётчик должен быть зорким, и я подолгу из-под руки, как научил меня отец, смотрел на летящие самолёты. Я даже на солнце научился смотреть и не щуриться. Ещё отец говорил, что пилот должен быть смелым, и я стал учиться храбрости – уходил далеко от дома, не прятался от грозы.
Я уже давно не боялся оставаться в комнате один, не боялся темноты, но собак побаивался.
Когда во дворе ко мне подбежала собака, я хотел сначала закричать или заплакать, но только тихонько сказал: «Шарик!» Шарик завилял хвостом, потом лизнул меня в нос, потом в щёку и стал бегать вокруг меня. Мне даже стыдно перед ним стало, что я его боялся.
Но мне ещё не верилось, что я совсем смелый.
Утром во двор въехала большая легковая машина. Шофёр вошёл в дом, а я уселся сзади машины на блестящую железку. Мне показалось, что я сижу в самолёте и он вот-вот взлетит.
Мотор загудел, и вся машина тихо затряслась. Я уже хотел слезть с железки, но из-под машины быстро-быстро побежали камни. Мне стало очень страшно.
На повороте машина притормозила, я прыгнул, больно ударился коленками о камни и закричал. Машина сразу остановилась.
Шофёр отнёс меня домой. Перепуганная мать смазала мне разбитые коленки лекарством и забинтовала их. Бабушка охала и уговаривала меня не плакать.
А в квартиру почему-то стали заходить знакомые и незнакомые мне люди. Они о чём-то говорили с матерью. Она неожиданно заплакала. Я подумал, что она плачет из-за меня, тоже очень расстроился и заплакал уже по-настоящему. Но все повторяли одно и то же слово: «война». Я понял, что мама плачет из-за этой «войны», и так обрадовался, что не из-за меня, что успокоился и уснул.
Вечером пришёл отец. Он взглянул на мои бинты и сказал:
– Война только началась, а в лётной семье уже раненые.
Потом сел рядом, и я объяснил ему всё-всё. Папа хмуро сказал, что если я буду так воспитывать в себе смелость, то неизвестно, стану ли я лётчиком, а вот калекой стану обязательно.
Но я хотел стать лётчиком. Поэтому сказал, что больше испытывать свою смелость не буду.
НОЧНАЯ ТРЕВОГА
С этого воскресенья папа и мама стали бывать дома очень редко и недолго. А бабушка добрая, ничего не запрещала мне, я целыми днями пропадал на улице.
Во дворе взрослые вырыли пруд. Около пруда поставили щит, на него прикрепили лопату, топор и длинную палку с железным крючком на конце. Я помогал их красить. Кисть была тяжёлая, взрослые торопились, поэтому докрасить мне не дали. Но я успел измазаться краской и, когда пришёл домой, то очень испугал бабушку: краска была похожа на кровь, и бабушка подумала, что на этот раз меня и вправду ранили.
В другом конце двора вырыли узкую и длинную яму, положили сверху брёвна, доски, засыпали их землёй, сделали вход.
Получился подземный дом. Там было тихо, темно и страшно, пахло сырым деревом и влажной землёй. Туда я ходить боялся.
А у дома повесили кусок рельсы. Дядя с повязкой на рукаве постучал об рельсу палкой и довольно улыбнулся: звон разносился по всему посёлку.
Я тоже хотел постучать, но дядя так посмотрел на меня, что мне сразу расхотелось звонить.
– По этой рельсе нужно стучать только при пожаре, – объяснил дядя. – Ты знаешь, что такое пожар?
Я признался, что пожарные машины видел, а пожар ещё нет.
– Если дом загорится – это пожар.
– Наш дом? – изумился я. – Зачем?
– Не зачем, а почему, – поправил меня дядя. – Если зажигательная бомба упадёт на дом и дом загорится, нужно звонить в эту рельсу, созывать людей, чтобы они потушили пожар.
– А откуда бомба упадёт? – спросил я.
– С неба, – ответил дядя. – С самолёта.
Я недоверчиво посмотрел на небо, потом на дядю: в небе летал мой папа, и ничего оттуда падать не могло.