Я никогда не забывал об отце. Вспомнил, как прошлым летом мы с ним и с мамой набрали в лесу большую корзину грибов и котелок ягод. Рассказал об этом ребятам. Они мне сначала не поверили – уж очень большую корзину я показал. И только Санька-рыжий сказал, что очень может быть. Потому что все, кто сейчас воюет на фронте, это самые сильные, самые смелые, самые зоркие и самые умелые люди. Корзину грибов, даже самую большую, любой из них мог набрать. И не каких-нибудь сыроежек или опят, а одних белых и подосиновиков.
Тут все согласились. Потому что почти у всех отцы воевали на фронте.
Санька предложил сходить в лес за грибами.
Мальчишки молчали. И даже мне стало понятно, что без взрослых идти в лес они боятся. Санька махнул рукой и ушёл. И я ушёл с ним.
У ЗЕНИТЧИКОВ
Днём в посёлке было тихо. Но едва стемнело, налетели немецкие самолёты. И опять всю ночь в небе и на земле громыхало, трещало, ухало. А под утро кто-то у входа в бомбоубежище закричал:
– Горит! Горит!
– Что горит? Где горит? – заволновались люди в темноте.
– Самолёт немецкий горит! Сбили!
И тотчас где-то невдалеке так грохнуло, что земля вздрогнула и сверху, сквозь брёвна, посыпался песок.
Утром Санька предложил мне пойти смотреть сбитого немца. И все ребята захотели пойти. Но Санька назвал их трусами за вчерашнее и сказал, что пойдёт только со мной.
Ребята обиделись на Санькины слова. Но он как будто не заметил. Он протянул мне руку, и мы вдвоём по большой-большой траве пошли к лесу.
К опушке мы подошли узкой, заросшей густым кустарником лощиной. В одном месте лощину пересекала загородка из проволоки с острыми колючками. Но мы легко пролезли под нею и пошли дальше.
Лощина превратилась в глухой глубокий овраг. В овраге было сыро, темно. Кусты и валежник там так переплелись, что идти становилось с каждым шагом труднее. И казалось, что если мы здесь заблудимся, то нас никто никогда не отыщет.
Мы выбрались из оврага. И растерялись: в лесу было много-много красноармейцев. И пушки стояли. И танки. И ещё какие-то зелёные машины. Вся земля была изрезана длинными ямами. Они извивались в разные стороны, сливались, снова расходились. И было непонятно, где эти ямы начинаются и где кончаются. Я спросил у Саньки, что это за ямы.
– Окопы и ходы сообщения! – ответил он.
– А зачем они?
Объяснить Санька не успел – нас заметили. К нам подошёл красноармеец, наверно, командир, и строго спросил:
– Вы как сюда попали? Откуда вы?
Я показал на овраг и сказал, что по нему пришли.
Командир покачал головой.
– Что мне с вами делать? – спросил он Саньку. – Арестовать?
Санька глядел себе под ноги и молчал. Я тоже хотел молчать. Но мне стало жалко Саньку, и я крикнул, что не надо арестовать, что мы пить хотим и есть тоже.
Я совсем не заметил, что вокруг нас собрались красноармейцы. Все они дружно засмеялись.
– Вы что же в лес обедать шли? – спросил Саньку командир.
Я опять вмешался и сказал, что мы хотели избитого немца посмотреть.
– Сбитого! – поправил Санька. И пояснил: – Ночью зенитчики немца сбили. И все говорят, что он сюда упал. Это правда, дядь?
– Ну, во-первых, не «дядь», а «товарищ капитан», – сказал командир. – Во-вторых, сбил немецкий самолёт лётчик-истребитель, а не мы, зенитчики. А, в-третьих, верно, упал фашист совсем рядом.
Я не удержался и сказал, что у меня папа тоже лётчик-истребитель.
– Вон оно что! – посмотрел на меня «товарищ капитан». – Может, твой отец и сбил немца?
– Нет! – уверенно сказал я. – Мой папа далеко. Он на фронте.
– Вот что, ребята, – сказал командир. – У нас здесь тоже фронт. И вы сюда сами не ходите и другим ребятам скажите, чтобы не ходили. «Избитого немца» покажем вам по дороге домой. И накормить вас придётся. А то вы не дойдёте до дому.
Нам принесли большой котелок с кашей, чёрный хлеб. Дали ложки. Каша была пшённая, вкусная и пахла дымом.
И хотя я наелся быстро, я всё ел и ел. Потому что настоящую красноармейскую кашу никто ещё из ребят в нашем дворе не пробовал. И Саньке и мне все теперь будут завидовать.
А потом пожилой красноармеец с жёлтыми, как солома, усами повёл нас домой. Он гладил Саньку по голове и всё ругал за то, что Санька большой, а не понимает, что такое дисциплина. Я молчал, хотя был уверен, что Санька эту дисциплину ещё как понимает. Иначе мы бы красноармейскую кашу и не попробовали.
Почти на самом краю леса, среди поваленных деревьев, красноармеец показал нам большую яму-воронку. Из неё торчали обгорелый самолётный хвост и крыло. На хвосте был чёрный крест, как будто из четырёх кочерёжек. Свастика.
– Вот он – бандит, долетался! – сказал в сторону воронки красноармеец.
– А как самолёты сбивают? – спросил я.
– Это ты, малыш, у отца своего спросишь. Он это дело лучше всех знает, если он настоящий лётчик-истребитель.
– Он самый настоящий! – горячо сказал я. – У папы в лётной семье все лётчики настоящие!
– Что верно, то верно! – согласился красноармеец. – Будешь писать отцу письмо, привет от «царицы полей» передай лётной семье.