Услышав, что открывается наружная дверь, я радостно закричал:
– Мама! Письмо пришло, и папа ранен!
Мама уронила сумку и не стала даже подымать её. Она прислонилась головой к стене и стояла, стояла,..
– Мама! – теребил я её за рукав. – Вот письмо. От папы. Почитай!
Мама взяла листки и одетая стала читать. Потом ещё раз прочитала. И то улыбалась, то хмурилась. Я ничего не понимал, но тоже улыбался и хмурился.
– Папа скоро приедет? – спросил я.
– Скоро! – ответила мама.
ПАПА ПРИЕХАЛ
Несколько ночей подряд мы просидели в бомбоубежище. Немцы бомбили Москву и в нашем посёлке разбомбили один дом, Санька показал мне его. И мне стало страшно: от дома осталась только большая воронка с жёлтой водой. А по краям разбитые кирпичи, обгорелые доски и брёвна, битая посуда и разорванные, обгорелые книжки, тетрадки. Я даже нашёл альбом с фотокарточками. Такой же, как у нас. Только наш новый, а этот разорванный, грязный и мокрый, В посёлке говорили, что в том доме погибли люди.
Теперь, когда налетали немецкие самолёты, Санька дежурил вместе со взрослыми на крыше – «зажигалки» тушил. Меня туда не пускали, Я думал, что и в наш дом может попасть бомба и от него ничего не останется. Ни мамы, ни бабушки, ни меня. Только большая воронка и половина нашего альбома с фотокарточками отца, мамы, бабушки, меня. Страшно становилось. Хотелось позвать, отца. Но он и его лётная семья были где-то далеко-далеко.
Хотя я ждал отца и днём и ночью, он пришёл неожиданно. Загремели по коридору тяжёлые шаги. Распахнулась дверь. И вошли они двое – папа и дядя Дима, огромные, весёлые, в унтах, меховых шлемах и куртках. Я кинулся к отцу и сразу всё забыл: и войну, и бомбёжки, и всё-всё. Я прижался к его щеке, зажмурился и не хотел ни о чём думать и помнить. Отец был с нами – значит, всё было хорошо.
Когда мы сели пить чай и отец спросил, как мы здесь живём, я рассказал ему и дяде Диме про бомбёжки и про разбитый дом, где погибли люди. Про Саньку и про то, что у него отца убили немцы. Про то, что бабушка стоит в очередях в магазине долго-долго и потом у неё ноги болят. Про то, что мама приходит из госпиталя такая усталая, что даже не слышит, о чём я ей рассказываю. И про письма рассказал. И про свой самолёт.
Отец угощал меня шоколадом, а я не ел, спешил рассказать ему всё. Бабушка молчала, улыбалась и плакала и всё гладила отцово плечо, куда его ранило. А я всё вспоминал и рассказывал. Я даже привет лётной семье передал от «царицы полей».
Отец и дядя Дима всё чаще смотрели на часы. Потом переглянулись и встали. Я понял: они уходят.
– Пап! Не уходи! – сказал я и прижался к его груди.
– Надо, сын! – твёрдо сказал отец. – Но теперь мы будем рядом.
Они надели куртки, шлемы. И тут дядя Дима что-то вспомнил. Он достал из кармана фонарик и протянул мне.
– Бери на память, – сказал он.
Я взял фонарик. Я понял, сколько я их не проси остаться, они уйдут. Потому что – надо. Потому что – война. Потому что они – военные лётчики.
Мы с бабушкой проводили их до конца посёлка. И долго смотрели, как идут они двое по подмёрзшей земле, по осенней жёлтой траве в сторону лётного поля, где нет ни одного самолёта, где только скирды и копны соломы.
Вечером пришла мама и сказала, что ей в госпиталь звонил папа и всё рассказал. И что он очень рад, что я так повзрослел. Может, я и вправду уже повзрослел?
БОЙ В НЕБЕ
На следующий день я и Санька залезли на чердак испытать фонарик. Фонарик был замечательный. Он мог светить жёлтым, красным и зелёным светом. Но Санька даже на один день не попросил фонарик. Тогда я сам ему предложил:
– Бери! Тебе он нужней, когда ты здесь дежуришь!
– Но ведь тебе его подарили! – возразил Санька. – На память.
– А он будет общий – и твой, и мой, – сказал я.– И память общая – твоя и моя. Так даже лучше!
Санька согласился, что так лучше.
Мы долго пробовали фонарик. И уже собрались слезать с тёмного чердака, когда над головой загудело, словно по крыше катились танки. Санька бросился к чердачному окну, выглянул на улицу и тихо ойкнул. Я почти ощупью пробрался к нему, глянул в окно на небо и тоже ойкнул: небо закрыли самолёты с крестами. Они шли в сторону Москвы, как волны на реке, одна за другой, и не кончались. Всё небо гудело, ревело, стонало. Казалось, оно не выдержит тяжести этих самолётов и разорвётся.
А там, где было лётное поле, где недавно стояли копны и скирды соломы, не оказалось ни одной скирды. Там разбегались и взлетали наши истребители. Вот несколько самолётов набрали высоту и врезались в немецкие волны. Послышался треск. Один немецкий самолёт, потом другой задымили, вспыхнули и стали падать. Немецкие истребители налетели на наши, и началась такая карусель, что не разберёшь, где кто. Волны немецких самолётов смешались. А с земли всё взлетали и взлетали наши «ястребки».
Несколько фашистских самолётов отделились и стали бомбить лётное поле. На поле один за другим вырастали огромные чёрные грибы.