– Конечно понимаю! – воскликнула, рассердившись, Пибоди. – Он умер слишком рано, но старые грабли, такие как ты, все продолжают и продолжают болтать, а ничего устроить не могут, хоть и отвечают за всю программу!
Фрей сказала:
– Дай мне руку. Мы пойдем домой.
Они медленно двигались к парку. Столб-тотем торчал, а Санта-Клаус по-прежнему стоял в окружении своих мухоморов… Ничего не изменилось, и Пибоди спросила:
– Ты злишься на меня? Не говори ничего. Как по-твоему, схвачу я простуду из-за этого?
– Может статься, – ответила Фрей. – Возможно! Надень в машине сухие чулки!
Пибоди довольно тяжело висела на ее плече и все время спотыкалась. Но Пибоди состарилась, и злиться на нее нечего. Проницательная мисс Фрей вступила на «Тропу джунглей», она не устала. Она несла дурные вести. Долгие годы на веранде в Сент-Питерсберге им предстоит снова и снова беседовать о Джо, об этом красавце-юноше, о величественных джунглях, об одном-единственном на свете Джо, и единственной на свете стреле, и о сотнях миль пустынных джунглей, куда не ступала нога человека, и о Боге – столь страшном и столь удивительном…
Пибоди спросила:
– Думаешь, мы успеем? Не опоздаем?
– Будь спокойна, – ответила Фрей. – Времени у нас достаточно, еще не вечер.
Когда в холле зазвонил телефон, миссис Рубинстайн, написав адрес Абраши на конверте, читала, лежа в кровати. Она насчитала шесть сигналов, прежде чем установилась тишина. Вскоре снова раздались звонки. Шесть позывных, и снова тишина.
– Хо-ха! – сказала Ребекка Рубинстайн. – Посреди ночи они звонят и мешают тебе.
Она не могла больше читать, в душе ее загорелся и быстро разрастался страх, столь же ужасный, как в давным-давно забытые ночи, когда Абраша не приходил домой…
Но вот снова зазвонил телефон, и она, отбросив одеяло, вышла в небрежном виде на лестницу, где было темно.
Элизабет Моррис разговаривала внизу, она была немногословна.
Должно быть, сейчас трубку положат и раздадутся медленные шаги вверх по лестнице, послышатся ужасные, нещадные, но пытающиеся пощадить слова: «Мужайся, твой сын…»
Ребекка Рубинстайн, опершись о лестничные перила, застыла в ожидании. В душе ее возникло новое письмо, то письмо, которое она могла бы написать, и постоянно пыталась это сделать, написать просто, чтобы ни единое слово ничего не означало и не утаивало, пока она в безумной спешке беседовала с сыном.
Наконец-то она, вовсе не пытаясь найти ее, отыскала ту столь необходимую меру любви, которой им так долго не хватало.
Пока она мысленно исписывала страницу за страницей, показалась Элизабет Моррис и стала медленно подниматься по лестнице.
Она попросила:
– Пусть будет темно, я без зубов. Звонил Юхансон. Они запоздали и приедут домой несколько позднее, ночью… Томпсон устроил заварушку, наделал неприятностей, Фрей очень больна…
Миссис Рубинстайн прошептала:
– Что ты говоришь? Это все? И ничего другого?
– Да, все, – ответила мисс Моррис. – Я разговаривала с Линдой. Джо получил письмо из Майами. Он отправится туда уже завтра, как можно быстрее. – Помолчав немного, она продолжила: – Там с ними – плохо. Томпсон совершенно неуправляем и утверждает… просто настаивает, что Юхансон застрелил одну из его обезьян.
– Одну из его обезьян… – повторила миссис Рубинстайн.
Ей хотелось кричать, смеяться, славословить, ее ноги охватила дрожь, и она обеими руками держалась за перила.
Элизабет спросила:
– Что с тобой?
– Ничего, прости меня, мне необходимо написать письмо.
Ее снедало нетерпение, и она продолжила:
– Я знаю, что их экскурсия стала обременительной, какой ей и дóлжно было стать. Элизабет, у меня нет времени беспокоиться по этому поводу, Крестный отец Юхансон застрелил обезьяну, и это грустно, но время позднее. А если я не напишу именно это письмо сейчас же, то не напишу никогда.
– Понимаю, – ответила миссис Моррис.
Она пошла обратно, чтобы лечь в постель.
Сон – благословение, которое приходит по-разному. И нынче ночью миссис Моррис заснула очень легко, так, как спят перед решающим боем, целиком погрузившись в сон. Но между часом и двумя ночи она поднялась, вставила зубы и тщательно оделась.
А затем, включив свет на лестнице, в холле и на веранде, она включила и все лампы в комнате Линды. После этого миссис Моррис вышла в теплую ночь и села в кресло-качалку одной из сестер Пихалга.
Было пасмурно, однако «Батлер армс» сверкал огнями, как замок, ожидающий запоздалых гостей.
Юнна обладала счастливой особенностью: каждое утро просыпаться к новой жизни, которая со всеми неиспользованными возможностями, абсолютно с чистого листа простиралась пред нею вплоть до самого вечера, к жизни, редко омраченной заботами и ошибками вчерашнего дня.
