– Об этом ты рассказывала в какой-то заметке в газете, – сказала Юнна и вылила остатки рома в бокалы. – Мой был старый контрабандист! Хочешь подробностей – спрашивай, а я намерена соблюсти приличия.
– Он всерьез занимался контрабандой? – спросила Мари.
– О, он всерьез занимался чем угодно.
– А мой папа был законопослушным, – высказалась Мари. – Ты помнишь, когда запретили спиртное и к нам хлынула эстонская водка, а все кинулись запасаться… Знаешь, что они делали? Они продавали целые канистры по сумасшедшим ценам! А он никогда этого не делал. Я была тогда совсем маленькой, но мне приходилось искать водку вместе с ним по всем берегам. Этого я не забуду. Мы прятали бидоны в тростнике[86]. Папа был любителем авантюр.
– Ошибаешься, – сказала Юнна, – авантюристом. Это большая разница.
– Ты имеешь в виду своего папу?
– Разумеется. Ведь я говорю о нем. Ты сама знаешь. Он был золотоискателем, валил громадные деревья в парке «Редвуд»[87], строил железную дорогу… Ты видела золотые часы, которые он получил в Номе, когда служил там в рыбнадзоре, ну те, с надписью?
– Да, – ответила Мари. – Подлинные часы от Гамильтона.
– Точно. Подлинные часы от Гамильтона.
Пошел дождь, и это было не очень хорошо. «Виктория» осядет под дождем, и это повредит ей, если усилится волнение на море. Мари пыталась пошутить и сказала:
– А потом полил дождь, и все отправились по домам…
Но Юнна не засмеялась. Через некоторое время Мари спросила:
– Он никогда не тосковал по дому?
– Да! Но когда возвращался, то снова стремился прочь.
– Мой тоже, – сказала Мари.
Дождь лил все сильнее и сильнее, это был настоящий ливень.
Мари продолжала:
– Знаешь, что он сделал, когда получил государственную премию: он купил себе пальто, ну, приличное пальто, оно было новое, черное и длинное и ему совсем не нравилось. Он говорил, что это пальто заставило его почувствовать себя одной из статуй, которые он лепил. Вот он и пошел в Хеспериапарк, и повесил его там на дерево.
Они прислушались к шуму дождя.
– «Викторию» зальет, – сказала Мари. – А мы не сможем выйти, чтобы вычерпать воду.
Юнна произнесла:
– Не говори о том, что и так понятно.
Они знали очень хорошо: дождь идет и идет, лодка начнет тонуть. Море затопит корму. Лодка опустится на лини. Но насколько глубоко она опустится, и разобьется ли она, если упадет на каменистое дно, и спокойно ли там внизу, хотя штормит, и какая там глубина, сколько метров…
Юнна спросила:
– Ты восхищалась им?
– Разумеется. Но ему нелегко было быть отцом.
– И моему тоже, – сказала Юнна. – Странно, в сущности, мы так мало знаем… Лишний раз ничего не спросили, не попытались узнать то, что в самом деле было важно… Не было времени. О чем это мы беседовали, собственно говоря?
Мари ответила:
– Предположительно о работе. И о том, что влюбленность отнимает уйму времени. Но все-таки можно было бы расспросить…
– Пойдем-ка спать, – предложила Юнна. – Лодка, пожалуй, справится сама… во всяком случае, теперь слишком поздно что-то предпринимать.
К утру ветер стих. Свежевыкупанная и сверкающая «Виктория» стояла на якоре, словно вообще ничего не случилось.
У брата Мари, Тома, и у Юнны было особое отношение друг к другу. В городе они встречались редко, зато гораздо чаще на острове. Там они легко находили общий язык. Том переправлялся к Мари и Юнне на остров, чтобы поучаствовать в дискуссиях о лесоматериалах, об инструментах, о генераторе, к примеру, который не желал работать. Едва ли три морские мили разделяли их острова. Вообще-то, Юнна и Мари сами заставляли свои машины работать; это придавало Мари надежное ощущение того, что здешняя жизнь все-таки может наладиться.
Всякий раз, когда Том уплывал обратно, оставляя за собой прямой как стрела кильватер[88], она долго стояла, глядя ему вслед. В июне остров Тома покоился посреди солнечного заката, потом солнце садилось за островами дальше к югу.
Однажды, к великому удивлению, но это правда истинная, Том и Мари задумали эмигрировать на острова Тонга в Тихом океане. Они не выказали ни разочарования, ни облегчения, когда
Но все это было давным-давно.
