– Благодарю за любезность… – холодно ответил Тим Теллертон. – Посмотрю, что я смогу сделать!
Пибоди положила трубку, и ее охватила паника. Она опять одурачена, не было никакого приема, никаких цветов, ничего. Она поспешно подошла к кассирше и объяснила ей, что у них, мол, будет почетный гость, Тим Теллертон!
– Кто?
– Тим Теллертон, великая звезда эстрады!
– Никогда о нем не слыхала, – заявила кассирша.
– Я знаю… я понимаю… – запиналась Пибоди, – вы слишком молоды, вы не могли слышать о нем, это абсолютно естественно. Но он очень знаменит и может прийти сюда когда угодно. Вот два доллара за вход, а записаться он ведь может позднее?
– Думаю, это невозможно, – ответила кассирша. – Он может стать членом клуба только через канцелярию.
– Но, милая, он придет! Он знаменитая звезда эстрады!!!
– Это очень неприятно, – заявила кассирша, – но у меня приказ правления.
Тут музыка зазвучала вновь, и тамбур опустел. Одна лишь миссис Рубинстайн стояла в дверях кафе. Ее большое лицо было очень бледно. Она спросила:
– В чем дело, мисс Пибоди?
Пибоди поспешно подбежала к ней и энергично прошептала:
– Вы не знаете, вы не знаете, что произошло!!! Тим Теллертон приедет сюда, он может появиться когда угодно, а прием ему у нас не подготовлен, и его даже не впустят без карточки члена клуба!
Миссис Рубинстайн с легким отстраняющим жестом сказала:
– Изложите факты. Как можно короче! Вы просили его прийти?
– Да.
– От вашего имени или от имени клуба?
– От имени клуба, – прошептала Пибоди.
– Есть еще что-нибудь, что мне необходимо знать?
– Я послала ему розы, а он раздражен. И я сказала, что его ожидает прием.
Повернувшись к кассе, миссис Рубинстайн сказала:
– Моя милая фрёкен, вы не учините абсолютно никаких препятствий, когда прибудет Тим Теллертон. Он приглашен правлением.
Она продолжила свою деятельность в бальном зале и, кивнув, подала знак дирижеру.
– Мистер Огден, у нас будет почетный гость. Я прошу вашего внимания. Когда вы увидите меня в дверях с пожилым, расположенным к полноте господином, вы прервете музыку. Вы возьмете в руки фанфару и сыграете пьесу Тима Тинкля. Вам ясно?
Мистер Огден сказал:
– Это пьеса, которую я не знаю.
– В таком случае возьмете только фанфару. Пусть кто-нибудь в оркестре передаст мне мою шляпу, первую от двери, а затем сыграйте медленный вальс, только один тур.
– О’кей! – согласился мистер Огден. – Но не впускайте гостя прежде, чем мы разделаемся с двадцатым веком.
Кивнув в знак согласия, миссис Рубинстайн вышла на улицу. Близко от входа стояла толпа облаченных в кожаные куртки тощих юнцов с пышными копнами волос. Шагнув к ним, она сказала:
– Добрый вечер! Мне нужна ваша помощь.
Повернувшись на сто восемьдесят градусов, они взглянули на нее. Один из них был Баунти-Джо. Она продолжила:
– Через некоторое время сюда приедет старый человек – в такси. Он был великой звездой эстрады, а имя его – Тим Теллертон. Тим Теллертон! А теперь я попрошу вас, когда он прибудет, выказать хоть какую-то долю энтузиазма.
«Она как галеон – крупная, заметная. А за последнее время стала еще больше», – подумал Джо.
Подойдя к ней, он сказал:
– Миссис Рубинстайн, все о’кей! Мы уладим это дело!
Стая юнцов за его спиной была совершенно неподвижна. Сигареты, мерцавшие в их руках, – неподвижны. Юнцы глазели на нее, как глазеют на выходцев из другого мира.
– Джо… – произнесла миссис Рубинстайн.
На какое-то мгновение она замешкалась, но не нашла что добавить и вернулась обратно в клуб.
Мистер Огден стоял впереди, у самой рампы, с вытянутыми руками.
– Двадцатый век! – воскликнул он. – Следуйте за нами в неотразимый, чарующий двадцатый век. Давайте на краткий миг вернемся назад, пусть вспомнит каждый из нас свой собственный – удивительный – двадцатый век! – Он повысил голос: – Прошу поаплодировать мисс… Алисии… Браун!
И вот она явилась снова, в сотый раз, дрожа от собственного возбуждения, ее всегда лихорадило при виде рампы.
Какой сюрприз – ее наряд! Она предстала, облаченная в шелк. Прежде этот шелк назывался сатином, и был он и более блестящим, и более дешевым по сравнению с другим шелками. В одной руке у нее был длинный сигаретный мундштук, а другую руку она изящно держала у самой своей низко посаженной, тонкой талии. Скованно, но уверенно достигла она середины сцены и запела:
– «Дельфин, коала и маленький старина-крысенок играли в покер, когда часы пробили восемь, все были в шляпах, и никто – не женат, а беби заставил нас позабыть про все на свете и пуститься в разгул!»
Неплохо, работа как работа. Она не утратила еще свой стиль, а ей около семидесяти. Правда, ноги у нее сильно и как-то некрасиво похудели, но пока она не двигалась по сцене и свет прожектора падал косо сверху, минуя шею, – еще куда ни шло… Лицо ее по-прежнему в форме сердечка и декорировано вечно удивленными бровями.
– «Дельфин и коала сказали: „Теперь нам плевать на вас, мы только играем в покер, а домой – ни шагу как раз, и это – нам в самый раз… ох, беби, дэнг, дэнг, дэнг, а спим мы – тэнг, тэнг, тэнг – в нашей собственной маленькой кроватке…“»
