Ханна Хиггинс сидела в самом центре скамей и, слегка кивая в такт музыке, узнавала знакомые стишки, столь веселые и невинные… «Как они учтивы по отношению к нам, – думала она, – ведь двадцатый век наступил гораздо позднее… Хотя было бы, верно, приятно, если бы она спела что-нибудь из репертуара того времени, когда ты был действительно молод, а тогдашние наряды – красивы. Крыса так расстраивалась из-за того, что жила вместе со своей мамой, и это, разумеется, хорошо, но ведь никогда не может все оставаться по-старому».
Потом оркестр играл уже без песенного сопровождения. А мисс Алисия Браун застыла, как немая статуя, в черно-белом одеянии: плененная неподвижностью, взирала она во мрак праздничного зала.
– Бедный дружок! – произнесла миссис Хиггинс, ее мысли стали какими-то сбивчивыми, а миссис Рубинстайн подумала: «Это афазия, конец света».
Мистер Огден начал снова с того, что все это очень-очень хорошо, но ведь никогда не может все оставаться по-старому, а мисс Алисия Браун была по-прежнему нема и, подняв сложенные крестом руки, прикрыла ими лицо, застыв в позе стыда; затем она простерла их пред собой с обезоруживающей уверенностью в прощении публики. Прощение пришло немедленно в виде бурных аплодисментов. Сент-Питерсберг любил мисс Алисию Браун; раз за разом исполняли они вместе с ней первую строфу песни.
Огден был неглуп, он знал свое дело.
Всю свою жизнь Тим Теллертон был очарован дамами в возрасте старше его самого – дамами, которые, насколько это возможно, предоставляли радость для глаз и полновесное интеллектуальное общение. Он высоко ценил дружбу, не загрязненную чересчур личной интонацией, досадными неприятностями, дружбу, что в состоянии сохранить хотя бы искру увлечения, напряженности, едва уловимой возможности… Очень немногих женщин могло удовлетворить наличие этой тонкой дистанции между ними и возможность сохранить эту дистанцию на какое-то более длительное время, тем более что он никогда своих пожеланий на этот счет не выражал. Да им и редко бывало присуще понимание нюансов и баланса отношений. Мало-помалу дозволяли они старости уничтожить и женственность, и гордость, а прежде всего гордость – самой своей старостью. Это высокородное убеждение в том, что старости с приятностью удостаивается лишь королева.
Веранда в пансионате «Приют дружбы» испугала его, да и весь город был беспокоен. Лицезрение хрупкой седовласой дамы всегда пробуждало сильное и прекрасное волнение в душе Тима Теллертона, однако же видеть их сотнями не доставляло ему ни малейшего удовольствия. Переодеваясь, он отметил мисс Пибоди как явно одну из тех, кому удалось утратить тонкость и благородство своего возраста. Его же собственная уступка возрасту была лишь данью той учтивой интеллигентности, которой он никогда не изменял.
Знаменитая луна Флориды уже взошла и расположилась над «Баунти» во всем своем совершенстве.
Шофер сказал Теллертону, что для этого времени года в Сент-Питерсберге жарко и что в будущем году он запишется в «Клуб пожилых», он любит играть в бридж.
– Это интеллигентная игра, – ответил пассажир.
Пирс раскинулся, озаренный голубым лунным светом; когда машина остановилась, ей навстречу медленно вышла горстка юнцов и выкрикнула нечто, им не расслышанное. Шофер распахнул дверцу автомобиля и крикнул:
– А ну убирайтесь отсюда, не поднимайте шума и не устраивайте заварушек!
Наполовину нараспев начали они выкрикивать его имя, притоптывая в такт ногами:
– Тим Теллертон, Тим, Тим Теллертон, Тим!
Один из них, присев на корточки на асфальте, протянул ему цветок.
«Это хиппи, – подумал Теллертон, – но они дружелюбны, они знают, кто я такой!»
Выйдя из машины, он повернулся к ним, отчаянно пытаясь найти слова, слова для хиппи… С цветком в руке он воскликнул:
–
Они ответили ревом, чрезвычайно слаженным воем, и тут навстречу ему появилась от имени клуба огромная женщина – миссис Рубинстайн; его ввели в пустую комнату со спертым воздухом, и раздались звуки фанфары.
В следующий миг эта женщина, облаченная в шляпу невероятной величины, стояла уже рядом с ним. Он медленно танцевал вальс среди целого моря стариков и старух, менявших цвет с красного на зеленый и с зеленого на красный. Шляпа женщины мешала ему, и он по-прежнему держал в руке цветок, под сжатой в кулак рукой он ощущал круто колышащуюся спину и кайму твердых блесток.
Он сказал:
– Ваше приглашение – знак внимания, которое я высоко ценю.
– Я знаю, шляпа мешает, – ответила миссис Рубинстайн. – После одного тура я ее сниму. Такова традиция, которой я должна придерживаться.
– Да, старых традиций следует держаться, – автоматически пробормотал Тим Теллертон, пытаясь показать улыбкой, что ценит также профессиональную ответственность.
Они продолжали молча танцевать. Когда музыка смолкла, он сунул цветок в карман; тот был велик и влажен, кажется, ему преподнесли гибискус.
– А теперь, – сказал он, – я был бы благодарен, если бы вы пожелали представить меня небезызвестной мисс Пибоди.
Но мисс Пибоди отсутствовала, она вышла на место парковки.
