– Пибоди, – отвечал Томпсон. – Послушай-ка, что я скажу. Они все выглядят так, когда лежат на полу. Мой друг Йеремия Спеннерт обычно спрашивал: «А что потом?» Размышлять тут не о чем. С ними покончено, и, возможно, они стали чуточку разумнее.
Пибоди же только плакала от усталости и тревожного напряжения, оплакивая всех, кто умер в разгар танца, и всех, кому не довелось танцевать. Она вытирала глаза шалью, и ей было трудно находить дорогу. Вдруг полил дождь.
– Пибоди, – строго проговорил Томпсон. – Теперь уже хватит! Ты оплакиваешь мэра?
– Нет, не его, никого! Но так жалко людей!
– Что ты сказала, что означали последние слова, которые ты произнесла?
– Что людей жалко! – воскликнула Пибоди. – Что их надо жалеть!
– Дерьмовая болтовня! – возмутился Томпсон. – Пибоди, у тебя не все дома! А коли хорошенько подумаешь, не пожалеешь ни единого дьявола, но ведь ты не осмелишься подумать как следует…
Он завернул в какие-то кусты, и его вырвало. После этого он сказал, что Вторая авеню, скорее, восточнее.
Они стали подниматься в гору. Дождь лил все сильнее, а уличные фонари с долгими промежутками раскачивались над ярко-зеленой растительностью, шумевшей на ветру, и над окнами, черневшими в стенах домов.
– Однажды, – заговорила Пибоди, – мы с папой отправились к реке, а погода испортилась, стала вдруг такой же, как сейчас. Он повел нас к какому-то заброшенному дому. То был удивительный дом со сломанным полом. Я заснула на полу. Ветка с зелеными листьями протянулась через открытое окно прямо в комнату и оказалась как раз над моей головой…
– Пибоди, я не слышу, что ты говоришь, – ответил Томпсон, – я не услышу больше ни единого слова из тех, что кто-либо скажет мне нынче ночью.
Они вернулись обратно в «Батлер армс» и расстались в вестибюле. Всю ночь продолжал лить дождь, почти тропический дождь, что принес такую огромную пользу длинному прибрежью, граничащему с Мексиканским заливом.
Утром дождь почти прекратился, и дождинки падали так тихо, словно где-то раздавался легкий шепот. Все в доме спали. Ближе к полудню постояльцы стали один за другим выходить на веранду, но еще не разговаривали между собой.
В час пополудни миссис Рубинстайн отправилась в угловую комнату и преподнесла владелице пансионата свой зеленый бант. Бант прикрепили булавками к стене рядом с другими зелеными бантами.
– Для меня это загадка, – высказалась наконец владелица «Батлер армс», мисс Рутермер-Беркли, – в самом деле вызывает удивление, как вы всегда ухитряетесь отыскать шляпу красивее всех остальных?!
Миссис Рубинстайн, слегка улыбнувшись, ответила:
– Шляпа тут ни при чем. Главное – моя манера носить шляпу! Мисс Рутермер-Беркли, заверяю вас, это вопрос того же свойства, что и вопрос о моей сильной воле. Возможно, иногда я могу совершать ошибки, но мне почти всегда удается произвести впечатление, что я права. Только подлинный страх может помешать тому, что я пытаюсь совершить.
– Я верю вам, – согласилась со словами Рубинстайн владелица пансиона. – Я старая женщина. Я уверена: то, что вы мне сообщаете, обладает своего рода истинностью.
Поиграв цепочкой от часов, она помолчала и наконец произнесла:
– Я слышала от мисс Фрей, что двое из наших дам танцевали на вчерашнем балу друг с дружкой. Часть наиболее консервативных членов клуба были как будто глубоко задеты и даже шокированы. Миссис Рубинстайн, вы могли бы использовать ваши способности, чтобы тактично предупредить наших дам? Вопрос этот, разумеется, совершенно безобиден, но мог бы привести к озлоблению, если бы подобному примеру последовали другие.
– Озлоблению? – повторила миссис Рубинстайн. – Пожалуй, это не может привести ни к чему другому, кроме того, что эти бедняжки смогут наконец потанцевать. И к тому, что господам-мужчинам удастся избежать участия в танцах.
Мисс Рутермер-Беркли согласилась признать, что это звучит справедливо и разумно, но справедливость, к сожалению, не всегда бывает тем, к чему можно прибегать в жизни.
– Лично я, – высказалась она, – абсолютно свободомыслящий человек, но в городе, таком как Сент-Питерсберг, следует придерживаться принятых обычаев и определенного порядка. У нас множество стародавних традиций. А мисс Фрей не всегда тот подходящий человек, когда речь идет о передаче сведений личного характера.
Беседа не доставляла владелице «Батлер армс» удовольствия, она стала медленно массировать руки и, подняв глаза, легким кивком дала понять миссис Рубинстайн, что визит окончен.
В два часа дня дождь был едва ли сильнее и заметнее легкого тумана, и три дамы вышли прогуляться на задний двор.
– Но почему? – спросила Ханна Хиггинс. – Мы танцевали очень спокойно и никому не наступали на ноги. Что они имели в виду?
– Забудь это, – ответила Элизабет Моррис. – Люди просто удивительны, сколько бы им ни было лет!
Юхансон прошел мимо, неся жестяную банку, которая, предположительно, содержала нечто важное.
