– Большинство, – вступила в разговор миссис Рубинстайн, – большинство живет, словно работая на холостом ходу. На холостом ходу, мои дамы! Они функционируют по привычке. Они занимаются множеством мелких вещей, которые отвлекают их мысли. Вы, Элизабет, – продолжала она, быстро повернувшись к миссис Моррис, – чем занимаетесь вы? Нашли ли вы совершенное для себя бытие, что не нуждается в отговорках и увертках? Осмеливаетесь ли вы ничего не делать вообще?
– Это было бы, пожалуй, чересчур хорошо, да и чуточку легкомысленно, – ответила Элизабет Моррис.
Поправив волосы, она отошла от своих собеседниц и поднялась на веранду.
– Дорогая Ребекка, – сказала миссис Хиггинс, – ты опять ее запугала. Думаю, ее надо оставить в покое. Иногда хорошенько не знаешь, чего хочешь и что из всего этого получится…
Миссис Рубинстайн долго и хрипло смеялась.
– Неужели это возможно? – спросила она. – Вы в самом деле обнаружили, что эти дамы после столь долгой жизни не ведают, чего хотят, и даже ни в малейшей степени не подозревают, что из всего этого получится?
Ханна Хиггинс, подумав, серьезно ответила, что в основном достаточно того, что ей нравится…
Юхансон вернулся уже без жестянки, с каким-то неопознанным инструментом в руках, и исчез за кустами. На многих кустах этой же ночью распустились цветы.
Около трех часов снова полил дождь. Тим Теллертон пересек улицу, чтобы нанести визит вежливости, и Пибоди, увидев, что он идет, вскочила на ноги. Она пыталась найти нужные слова, какие угодно слова… объяснения.
Он остановился возле крыльца и спросил, все ли они чувствуют себя хорошо, но Пибоди не смогла придумать ни единой красивой маленькой неправды, которая оправдала бы тот фатальный вчерашний вечер, скрыла бы и сгладила все его обстоятельства. Она выпалила:
– К сожалению, нет! Не все… Двое из нас ушли навсегда, два кресла-качалки – пусты… Но войдите и садитесь, не стойте под дождем… И разве не чудесно, что нам выпало на долю немного дождя…
– Поднимутся новые побеги, и вырастут новые цветы, прилетят новые пчелы, – произнесла, сердито качаясь в своем кресле, миссис Рубинстайн. – Все снова начнется с самого начала. И новые пенсионеры тоже. Садитесь!
Пибоди заставила ее изменить своему стилю, а когда Пибоди впадала в раж, ни один человек не мог собраться с мыслями. Теллертон перевел взгляд с кресел-качалок на миссис Рубинстайн, но не сел. Она сказала:
– Не обращайте на меня внимания! Иногда я бросаю слова на ветер!
– Все снова начинается сначала! – торжествующе воскликнул Томпсон. – Все снова и снова, так, как болтают женщины! Видели вы, как они поднимают петли на чулке, видели? Они пойдут на все ради того, чтобы спасти чулок!.. Йеремия Спеннерт выбросил бы все чулки в море!
Тим Теллертон молча стоял, глядя на них. Наконец он спросил, можно ли видеть мисс Фрей, но это оказалось невозможным.
– Извините нас! – произнесла Ханна Хиггинс. – Пожалуй, мы увидимся в другой раз. Бывают дни, когда слишком многое случается, а мы к событиям не привыкли. Полагаю, каждому из нас понадобится немного времени на размышления.
– Это правда, – согласился Теллертон.
Изысканно поклонившись миссис Хиггинс, он покинул веранду.
Настало воскресенье, и Тим Теллертон спустился вниз, в гавань, ничего другого не оставалось. Гавань для тех, у кого здоровые ноги, а городской парк – если они слабее. У пирса было полно народа, на побережье царило обычное отпускное веселье, в море плавали залитые солнцем белые суденышки, гуляли люди в по-летнему яркой одежде. Многие пришли с детьми, а на месте парковки было невероятное множество машин; два автобуса стояли в ожидании неподалеку от «Баунти».
Небольшая четырехструнная гитара, которая всем своим видом говорит о гавайской музыке, без конца повторяла одно и то же нежное утешение, туда-сюда стайками шумно носились дети – далеко уйти им не давали птичьи окрики взрослых. В общем, славное дружное семейное воскресенье.
Вместе со всеми Теллертон заплатил в кассу за билет и вошел в субтропический сад. У сходен стоял Джо, помогая туристам подняться на борт.
– Привет! Алоха! – повторял он.
Каждой даме дарили пластиковый цветок гибискуса. Люди сегодня толпились до полудня, и очередь тянулась до самого корабля. А в дальнем конце стоял толстоватый пожилой господин с прекрасными глазами, господин, одержимый беспокойством и пытавшийся привлечь к себе внимание Баунти-Джо.
– Привет! – воскликнул Джо. – Алоха! Все о’кей?
Когда же Тим Теллертон слегка улыбнулся, Джо узнал его и еще раз произнес:
– Привет! Какая нынче прекрасная воскресная погода!
Мало-помалу великолепный день склонился к вечеру, и белые шлюпки возвращались обратно, лавируя у входа в гавань. В нужное время на корабле зажглись огни. Люди постепенно исчезали – кто наверху, в самом Сент-Питерсберге, кто в Тампе, или в Сарасоте, или же далеко-далеко в этой громадной стране. Они садились в свои машины и пускались в путь. Сент-Питерсберг же снова становился тихим, беззвучным городом.
