Алиенора подавила тошноту. Еще немного, говорила она себе, еще несколько дней, и она будет свободна.
– Антиохия – не Константинополь. Мой дядя и его жена – из наших земель, даже если они устроили свою жизнь здесь, и мы пришли помочь им – такова была наша первоначальная цель.
– Но не единственная, – сказал он. – Наш долг перед Богом важнее.
Дядя Раймунд вышел из дворца, чтобы приветствовать французского короля и королеву вместе со своей женой Констанцией, которая приходилась родственницей Людовику. Долгие годы под ближневосточным солнцем выбелили волосы Раймунда до светлого золота спелой пшеницы, а вокруг его голубых глаз прорезались глубокие морщины. Раймунд был выше ростом и шире Людовика в плечах и так похож на ее отца, что Алиеноре захотелось обнять его и зарыдать у него на плече, но она сдержалась. Констанция была немного моложе Алиеноры, стройная и темноволосая, со светло-зелеными глазами и тонкими чертами лица. Носом и скулами она напоминала Людовика, но было в ней и что-то экзотическое, словно Восток одарил ее чем-то особым.
Их брак начался со скандала и интриг. В двадцать два года Раймунда пригласили править Антиохией, собираясь женить его на Алисе, вдове недавно умершего графа Боэмунда. Но Алиса была своенравна и недостаточно родовита в отличие от своей девятилетней дочери Констанции. Путешествуя тайно, чтобы обмануть врагов, Раймунд прибыл в Антиохию, якобы собираясь жениться на матери, но вместо этого взял в жены дочь, тем самым разрушив честолюбивые планы Алисы и завладев Антиохией. Несмотря на серьезную угрозу со стороны сельджуков, он оставался сильным игроком на Востоке, а ведь ему было всего тридцать лет.
– Добро пожаловать, – сказал Раймунд звучным и мягким голосом. Он говорил на северном французском языке, приветствуя Людовика поцелуем мира и обнимая его, но не преклоняя колена. Затем он повернулся к Алиеноре, и его взгляд наполнился теплом и состраданием.
– Племянница, – сказал он на lenga romana. – Дитя моего брата.
Когда он поцеловал ее в щеку, она прижалась к нему, будто потерпевший кораблекрушение моряк, которому капитан проходящего мимо судна бросил канат.
– Ты так похож на моего отца, – сказала она с дрожью в голосе.
Раймунд улыбнулся, обнажив крупные белые зубы.
– Надеюсь, это лестное сравнение. Мы очень рады видеть вас, нам очень нужна ваша помощь. Надеюсь, Антиохия вам понравится.
– Я будто вернулась домой, – сказала Алиенора, от нахлынувших чувств у нее перехватило горло. Повернувшись к супруге Раймунда, она обняла и ее. Вокруг Констанции витал аромат ладана, одновременно дымный и пряный. Людовик от напряжения крепко стиснул зубы, но держался не враждебно, а лишь настороженно.
– Основная часть моей армии идет по суше и будет здесь чуть меньше чем через две недели, – сказал он. – До тех пор мы будем рады вашей поддержке.
Раймунд поднял брови.
– Вы можете оставаться здесь столько, сколько потребуется, – ответил он. – Я слышал, что ваши войска идут по суше. Полагаю, вы убедились, что греки берут за свои услуги непомерную плату.
– О да, я убедился, что верность и преданность в этих краях встречается реже, чем тирийский пурпур и рог единорога, – мрачно ответил Людовик. – И все имеет свою цену, зачастую завышенную.
– Так и есть, – ответил Раймунд. – Добро пожаловать на Восток.
Впервые за несколько месяцев Алиенора смогла по-настоящему расслабиться и почувствовать себя в безопасности. Раймунд очень напоминал ей отца, но более полного жизни, силы и энергии. Он был уверен в своей мужественности и держался спокойно и непринужденно. Представляя своих детей, он небрежно ерошил им волосы – Болдуина, наследника, четырех лет от роду, с такими же сияющими золотом волосами, как у его отца, и двух темноволосых очаровательных дочерей – двухлетнюю Марию и крошечную Филиппу. Алиенору больно кольнуло в сердце при виде Марии, потому что она вспомнила о своей дочери, названной так же. Сейчас девочка, наверное, бегает и учится говорить «мама», обращаясь к Петронилле и придворным женщинам. Там был целый мир – другая жизнь, в которую она не собиралась возвращаться. Нужно было думать о другом ребенке, жизнь которого была крошечной мерцающей тайной в ее утробе.
