– Ты смотришь в будущее с верой в добро, – сказал он, опускаясь рядом с ней на кушетку.
– При дворе дяди я ничего не боюсь. Он заботится только о моем благополучии.
Она смотрела, как Жоффруа потягивает вино: как изгибается его шея, как завиваются волосы возле мочки уха. С рассветом он уедет и вернется в Аквитанию кратчайшим путем. Он будет свободен и оправдан, и она была рада этому, хоть сердце ее и сжималось от боли. Она положила свою руку на его.
– Я беременна, – сказала она. – В тот раз в Константинополе…
В его пронзительном взгляде отразились изумление и мука.
– Боже милостивый… почему ты не сказала раньше?
Она видела, как он подсчитывает месяцы, и приложила указательный палец к его губам.
– Тише. Не было смысла говорить. Ты не знал, и это было для тебя защитой.
– Какой я слепец и дурак, – мрачно сказал он. – Мне нужно было держать себя в руках.
– Мы оба поддались чувствам, которые владеют нами и сейчас, – и я рада этому. – Взяв его руку, она положила ее на нежный изгиб своего живота. – Я ни о чем не жалею.
– Но я уезжаю. – Он сглотнул. – Я не могу оставить тебя одну.
– Ты можешь и должен.
– Я не…
– Нет. – Она прервала его. – Мне нужно сделать это по-своему, и твое присутствие здесь не поможет. Мы можем выдать себя, а никто не должен об этом узнать ради всех нас. – Она глубоко вздохнула. – Я намерена аннулировать свой брак с Людовиком. Я уже написала архиепископу Бордо, чтобы начать процесс. Мой дядя будет рад видеть меня здесь столько, сколько я захочу, и так будет до рождения ребенка.
– Дядя знает о твоем состоянии?
Она покачала головой:
– Нет, и ему не нужно ни о чем знать. Есть места, куда я могу отправиться, когда придет время, и ребенок будет достойно воспитан в моем доме, и никто, кроме нас, об этом не узнает. Он или она получит прекрасное образование и сделает карьеру и никогда не будет связан теми ограничениями, которые связывали нас.
Жоффруа схватился за голову.
– Что, если Людовик откажется дать согласие на аннулирование?
– Он поймет, что это в его интересах.
– А если нет?
В ее голосе зазвучала твердая решимость.
– Я смогу его убедить.
– Может, он подумает, что это его ребенок?
Алиенора горько усмехнулось.
– Это было бы чудом. Он не приближался к моей постели с тех пор, как мы покинули Францию. – Она встретила его взгляд, не отводя глаз. – Я не сожалею о том, что это произошло, – решительно сказала она. – Возможно, я не выбрала бы такой путь, но рада, что так случилось.
Он не мог успокоиться.
– Сейчас на карту поставлено больше, чем когда-либо, но ты хочешь отправить меня туда, где я бессилен помочь.
Она откинула его волосы со лба нежным, ласковым жестом.
– Я знаю, что это трудно, но это самый безопасный путь для нас и нашего ребенка – поверь мне.
Он застонал и крепко обнял ее.
– Я доверяю тебе. Только злюсь на себя.
– Не надо, – сказала она. – Я не желаю ничего слышать.
Она закрыла его рот поцелуем, когда он вдохнул, чтобы возразить, и вместо этого приняла его дыхание в себя, представляя, как этот глоток воздуха направляется в ее утробу, давая их ребенку жизнь и пропитание.
Жоффруа, неслышно ступая, покинул комнату Алиеноры лишь глубокой ночью. Алиенора сопровождала его, а Марчиза шла впереди, держа в руке маленькую масляную лампу. Остальные женщины спали за марлевыми занавесками. У двери Алиенора велела Марчизе идти спать. Служанка сделала реверанс и молча удалилась.
За дверным проемом, освещенный звездами и большим полумесяцем, фонтан сверкал темными струйками воды.
– Да хранит тебя Господь в пути. Пусть дорога твоя будет легкой и быстрой, – прошептала Алиенора. – Я буду молиться за тебя каждый миг.
Он коснулся ее щеки.
– Я буду молиться за тебя и нашего ребенка. – У него перехватило горло. – Я бы хотел остаться…
– Знаю, но даже здесь, в Антиохии, кто-нибудь может всадить тебе нож в спину. Тебе лучше уехать и заняться делами в Аквитании. Пока живы, мы всегда будем вместе.
Они поцеловались на прощание в ее покоях, но теперь он взял ее руку и поднес к губам. Она ощутила мягкое прикосновение его губ к своей коже. Затем он отступил на шаг, поклонился и ушел. Алиенора смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду, а потом закрыла глаза, отпуская его.
Она уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг из тени вышел Раймунд, ступая неслышно, будто гепард, которого он держал для охоты и который спал в его покоях.
– Ах, племянница, – проговорил он. – Тебе повезло, что только я стал свидетелем этого нежного прощания. Что могли бы подумать другие о столь ласковом расставании?
Алиенора скрыла свой страх, встретившись с его взглядом.
– Я не думаю, что «повезло» – подходящее слово, дядя, но раз вы его употребили, я так понимаю, вы не собираетесь нас выдавать?
Раймунд сел на скамейку напротив фонтана и жестом пригласил Алиенору присоединиться.
– Он уезжает завтра, не так ли? – сказал он.
– Ты не представляешь, как тяжело мне живется с Людовиком, – сказала она со спокойной серьезностью.
– Настоящий монах, – сказал Раймунд. – Со всеми монашескими наклонностями и пороками, не так ли? – Он раскинул руки по спинке скамьи и скрестил ноги.
