Людовик прикусил щеку изнутри. Его решение было принято, но он знал, что Сугерий будет бороться с ним до последнего из-за огромного богатства Аквитании. Однако Людовику уже было все равно. Он хотел избавиться от Алиеноры. Когда он впервые увидел эту девушку, она показалась ему ангелом, и он затрепетал от любви к ней, но в итоге она принесла в его жизнь только скандал и позор. Она заставляла его чувствовать себя виноватым и нечистым, да и сама была нечиста, потому что могла рожать ему только девочек. Врачи говорили, что женщина, которая рожает только девочек, слишком подавляет мужа, и ее семя преобладает над семенем супруга, отчего на свет появляются только девочки. С другой стороны, семя мужа было недостаточно сильным, чтобы доминировать, но Людовик не признавал в себе такой слабости. Это была ее вина, только ее, и он не мог больше терпеть неполноценную жену. Он начнет поиски более подходящей супруги, которая родит ему сына.
– Хорошо, – ответил он Сугерию. – Я все обдумаю.
Пожилой священник кашлянул и отпил вина.
– Вы должны позаботиться о крещении вашей новорожденной дочери, – сказал он. – Вы уже выбрали имя?
Об этом Людовик даже не задумывался. Все его внимание было сосредоточено на сыне. Он, конечно, не собирался менять имя на Филиппу, хотя оно было в обеих семьях.
– Я оставляю это своей жене, – сказал он. – Она ее родила. Пусть сама и нарекает.
Алиенора перекрестилась и поднялась с молитвы, ее дыхание затуманило воздух. В это мрачное февральское утро в Сен-Дени холод пробирал до костей. Узкие лучи света, пробивающиеся сквозь высокие окна и падающие на выложенный плиткой пол, не давали тепла. Единственное тепло в церкви исходило от рядов свечей, мерцавших на подставках. Алиенора остановилась, чтобы зажечь свечу и поставить ее рядом с другими.
Вот уже несколько недель, как Сугерий лежал в могиле. Колокола Сен-Дени отзвонили по своему любимому аббату, когда его упокоили в церкви, которую он прославлял большую часть жизни. Он умер в страхе за свою смертную душу – боялся, что слишком много времени уделял политике и мирским делам, вместо того чтобы заниматься духовными вопросами. Он умолял Бернарда Клервоского посетить его смертное ложе и помолиться за него, но Бернард, сам старый и немощный, не смог приехать и прислал ему льняной платок, который Сугерий сжимал в руках, умирая, и умолял о мессах и молитвах за свою душу.
«Как странно», – подумала Алиенора. Она знала Сугерия все те годы, что была королевой Франции. Он часто мешал ей и раздражал ее. Он мог быть коварным в достижении своих целей, но от него никогда не исходило злобы к ней лично, и она его уважала. Он не позволял своему личному мнению влиять на политику. Людовик плакал, как ребенок, по своему воспитателю и наставнику. Тем не менее, когда слезы высохли, его глаза сурово блеснули.
Алиенора вернулась в гостевой дом, где остановилась перед возвращением в Париж. Ей предстояло написать письма вассалам и представителям духовенства. Смерть Сугерия была концом и началом, но последнее приостановилось в тот момент, когда прозвучала последняя нота. Прошлой ночью ей приснился Пуатье; теплый, пахнущий тимьяном ветерок коснулся ее век, поднял волосы и наполнил тоской.
Людовик не присоединился к ней во время молитвы, предпочитая молиться отдельно, но теперь ждал ее – на его простом темном одеянии сверкал лишь золотой крест-реликварий. Король был бледен, щеки впали, и от его вида Алиенору бросило в дрожь. Она поздоровалась с ним быстро, как только могла, и тут же отошла. Они почти не разговаривали друг с другом и не общались после рождения второй дочери, которую Алиенора назвала Алисой. Она родила ее в начале июня и вышла из заточения в конце июля. В тот день, когда Алиеноре было вновь позволено войти в церковь, она передала Алису кормилице, а в начале сентября у нее снова начались кровотечения. Людовик не приходил к ней по ночам, а она его не поощряла. Их брак был таким же мрачным и безрадостным, как это сырое февральское утро.
– Я хочу поговорить с вами об аннулировании нашего брака, – сказал Людовик. Уголки его губ опустились.
Алиенора подняла брови.
– Я уже много раз предлагала вам это, но тщетно.
– На этот раз так и будет, я в этом уверен.
– Так ты сможешь жениться снова и родить сына? – Она одарила его язвительной улыбкой. – Возможно, тебе суждено иметь только дочерей, Людовик. Ты думал об этом?
На его щеке заиграл мускул.
– Это не так. Наш брак, что бы ни постановил папа, является кровосмесительным и грехом в глазах Бога. Мы не должны оставаться вместе.
– Ты знал, что это кровосмешение, в тот день, когда женился на мне.
Он покраснел.
– Я не знал, даже не догадывался.
