Уязвленная его яростью и обрадованная его уходом, Алиенора обняла подушку и задумалась, что же противопоставить позиции папы, но выхода так и не нашла. Иннокентий был упрямым старым мулом, а если кого и слушал, то только таких злостных смутьянов, как Бернард Клервоский, который защищал Тибо. В конце концов она встала, зажгла свечу и опустилась на колени, чтобы помолиться, но хотя этот ритуал помог ей заснуть, ответов она так и не нашла.
Людовик набрал полный рот вина, погонял от щеки к щеке и наклонился к холке своего боевого коня, чтобы сплюнуть. Проглотить он не мог, опасаясь неизбежной тошноты. Уже несколько дней его мучили спазмы в животе, однако верхом он пока сидеть мог, и его вторжение и разрушение Шампани продолжалось полным ходом. Он перешел границы как географические, так и моральные. С тех пор как монахи Буржа вопреки его желанию избрали собственного архиепископа, в его груди копились разочарование и гнев, усугубляя уже собравшуюся там грязь – все недоумение маленького мальчика, отнятого у кормилицы и отданного на воспитание Церкви, всю боль, которую причиняло неодобрение холодной и строгой матери, для которой он никогда не бывал достаточно хорош, всю ярость на вероломство и ложь тех, кому он доверял. Его голову будто набили темно-красной шерстью. Ему снились страшные сны, в которых демоны хватали его за ноги и тянули вниз, в бездну, а он безуспешно цеплялся за гладкий край пропасти. Даже сон при горящих свечах не давал ему достаточно света, и он приказал стоять у своей постели капеллану и рыцарю-тамплиеру, которые бдели до рассвета у его постели.
Между ежедневными маршами через Шампань Людовик проводил время на коленях, молясь Богу, но туман, окутавший его разум, не рассеивался, и единственным способом, которым Господь являл себя, было дарование королю победы за победой по мере его продвижения по долине Марны. Армия Людовика не встречала сопротивления, она грабила и мародерствовала, вытаптывая виноградники, выжигая поля, оставляя за собой лишь руины. Каждый город, который Людовик захватывал и разорял, был триумфальным ударом по графу Тибо и монахам Буржа. Король словно наносил ответный удар, борясь за честь своей семьи и в отместку за все старые обиды, нанесенные его дому графами Шампани. Он так далеко отклонился от пути, что потерял ориентиры и помнил лишь одно: он король, ему даровано божественное право править и никто не смеет противиться его воле.
На пути его армии лежал город Витри, недалеко от реки Со. Жители соорудили баррикады из обрубков деревьев и перевернутых телег и как могли укрепили городские стены, но оказались беспомощны перед атакой, в которую Людовик послал свое войско.
Битва была яростной и жестокой. Огонь расцвел на крышах и охватил хижины, быстро распространяясь под жарким летним ветром. Людовик въехал на холм и сидя верхом наблюдал, как его рыцари разоряют город. Крики, лязг и скрежет оружия доносились до него среди клубов дыма и пламени. Тупая боль пульсировала в висках, а свинцовая тяжесть в животе будто намекала, что вся мерзость в его нутре вот-вот выплеснется наружу темным потоком. Кольчуга представлялась ему бременем греха, отягощающим тело.
К королю присоединился его брат Роберт, легко сидевший в седле, но крепко сдерживавший боевого коня. Солнце сверкало на его доспехах и шлеме, отражаясь огненными звездами.
– Судя по направлению ветра, к утру от города ничего не останется.
– Тибо Шампанский сам во всем виноват, – мрачно ответил Людовик.
Роберт пожал плечами.
– Однако мне интересно, что будет после этого с нами.
Между братьями повисло мрачное молчание. Людовик резко отъехал от Роберта и поскакал обратно к палатке, которую ему поставили, чтобы отдохнуть в тени, пока войска разрушали Витри.
Холст отчасти рассеивал солнечный свет. Людовик отослал всех и опустился на колени, чтобы помолиться у маленького личного алтаря. Холодное золото и мрамор, скрывающие священные реликвии, давали ему кратковременную передышку от красной тьмы, заволокшей его сознание. Бернард Клервоский предупреждал, что Господь может остановить дыхание королей, и он напряженно осознавал каждый вдох и тяжесть своей кольчуги, своего бремени грехов. Читая молитву, он перебирал четки, пытаясь найти успокоение в прохладных, гладких агатах.
Полы палатки распахнулись, и Роберт нырнул внутрь.
– Церковь горит, – сообщил он. – В ней собрались горожане – среди них женщины и дети.
Людовик уставился на него, и по мере того, как до него доходило услышанное, нарастал и ужас. Пусть монахи Буржа и заслужили все, что выпало на их долю, церковь все же оставалась домом Божьим. Даже опустошая земли Тибо, Людовик оставлял людям возможность бежать или искать убежища.
– Я не отдавал такого приказа. – Он рывком поднялся на ноги.
– Огонь принесло ветром.
– Так выпустите людей! – Людовик снял пояс с мечом, чтобы помолиться, но теперь он снова застегнул его. – Вели войскам.
– Слишком поздно, брат.
