Людовик, в простом одеянии кающегося грешника, пронес по церкви на высоко поднятых руках серебряный ковчег, в котором покоились священные кости святого Дионисия. Сугерий и сопровождающие его священнослужители окропили внешние стены аббатства святой водой из серебряных кропильниц[13], а затем вернулись к прихожанам, которые также получили благодатное окропление. Людовик положил ковчег на усыпанный драгоценными камнями алтарь и распростерся ниц, вытянувшись в форме креста. Его кожа была белой, на лице застыли тени усталости, но глаза были наполнены светом, а губы раздвинуты от восторга. Славные звуки хора поднялись ввысь вместе с ладаном и растворились в цветном сиянии, лившемся из окон.
Алиенору, к ее удивлению, церемония тронула, а ведь она не ожидала ничего особенного. Сегодня она ощутила присутствие и дыхание Господа. Слезы наполнили ее глаза, затуманив зрение. Рядом с ней Аделаида тихо вытирала глаза рукавом, а муж похлопывал ее по руке. Людовик вышел вместе с монахами в конце церемонии, вид у него был ошеломленный – он словно опьянел.
К полудню освящение закончилось, но празднования продолжались до самого полудня. Нищим раздавали милостыню – хлеб и вино. Торговцы продавали прохладительные напитки под навесами, установленными за стенами аббатства. Некоторые паломники приносили с собой еду и находили места в тени, чтобы поесть. Люди стояли в очереди, стремясь увидеть невероятное собрание реликвий и украшений, которыми Сугерий одарил аббатство, и осмотреть живописные истории в чудесных витражах.
В одиночестве, поскольку Людовик все еще был с монахами, Алиенора остановилась у аналоя[14] в виде орла с распростертыми крыльями. Она заплатила за то, чтобы его позолотили, потому что оконечности его крыльев стерлись от постоянных прикосновений паломников и верующих, и, в конце концов, это был ее символ как герцогини Аквитанской.
Едва слышно к ней подошел монах и прошептал призыв, которого она так ждала. Сердце у нее на мгновение сжалось. Приказав своим дамам и рыцарям оставаться позади, Алиенора последовала за монахом в комнату на верхнем этаже гостевого дома аббатства. Когда он постучал в дверь и положил руку на засов, она глубоко вздохнула и взяла себя в руки.
Внутри, ожидая ее, стоял Бернард Клервоский, одетый в серовато-белую рясу из немытой шерсти. Он выглядел еще более истощенным, чем прежде, а на его скулах играл лихорадочный румянец. Хотя смотрел он на нее безмятежно, Алиенора чувствовала, что его напряжение отражает ее собственное. Они пришли сюда для переговоров, но ни один из них не хотел находиться рядом с другим.
Ей было интересно, что он думает о Сен-Дени, ведь сам он предпочитал поклоняться Господу в простоте, избегая богатства и драгоценностей. Он и раньше упрекал Сугерия за его интерес к материальным благам, но все же присутствовал на освящении. Возможно, это помогло ему почувствовать свое превосходство, а возможно, он хотел понаблюдать, чтобы написать потом об этом осуждающую проповедь.
Она сделала реверанс, а он поклонился ей, но это было похоже на обмен приветствиями вышедших на арену противников.
– Отец, я рада возможности поговорить с вами, – сказала она. – Надеюсь, сегодня мы сможем достичь большего взаимопонимания, чем раньше.
– И я на это надеюсь, дочь моя, – ответил он. – Таково и мое желание.
Красное шелковое платье зашуршало по выложенному плиткой полу, когда Алиенора прошла по комнате и села на мягкую скамью. Она увидела, как раздуваются его ноздри и кривятся губы. Он часто пренебрежительно отзывался о женщинах, которые украшают себя шерстью животных и работой червей, но ведь и его собственное одеяние было всего лишь овечьим руном. Она подумала, что Бернард боится женской власти, которая так сильно отличается от власти аскетичного мужчины.
Алиенора сложила руки на коленях и села очень прямо.
– Я пришла с миром, чтобы попросить вас использовать свое влияние и обратиться к папе Целестину с просьбой снять отлучение от церкви и запрет на брак с моей сестры Петрониллы и ее мужа, – сказала она. – В обмен на это мой муж примет Пьера де ла Шартра в качестве архиепископа Буржа и заключит мирный договор с графом Шампанским.
Он смотрел на нее молча, но молчание было красноречивым.
– В вас нет сострадания? – требовательно осведомилась она. – Подумайте об их душах и душе их дочери!
– Я полон сострадания к брошенной жене Рауля де Вермандуа, – непримиримо ответил он. – Ваша сестра и мужчина рядом с ней страдают от последствий своей похоти. Они застелили свою постель бесчестными покрывалами, но Бог все видит, и с ним нельзя ни шутить, ни торговаться.
Алиенора в досаде поморщилась. Люди всегда заключали сделки с Богом. Именно об этом и говорилось в большинстве молитв.
– Жена Рауля уже много лет не выполняет свои супружеские обязанности, – сказала она. – Их брак был мертв давным-давно, не хватало лишь развязки.
