Она поджала губы, кипя от гнева. Она была равной им всем, но все равно приходилось бороться за то, чтобы ее признавали и отдавали ей должное, иногда даже с Жоффруа, который был одним из лучших.
Армия растянулась на целую милю: скопление потрепанных палаток, хлипких укрытий, конных пикетов и костров для приготовления пищи. В лагере паломников женщины помешивали в котелках зерно и овощи или жевали скудные порции лепешек и козьего сыра. Одна кормила грудью новорожденного младенца, зачатого, когда у его родителей еще была крыша над головой. Если он переживет путешествие, что было маловероятно, то навсегда останется благословенным ребенком, рожденным на дороге к Гробу Господню. Некоторые женщины были беременны, зачав в дороге. Многие паломники дали обет безбрачия, но поддались искушению, а другие предпочли остаться без обета и посеять свое семя перед лицом смерти. Алиенора была рада, что Людовик дал обет безбрачия, потому что не могла вынести мысли о том, чтобы лечь с ним в постель.
Въехав в лагерь Людовика, она увидела ошарашенные взгляды его рыцарей и почувствовала проблеск удовлетворения. Сокол из ее сна парил над ней, и она чувствовала себя сильной и властной.
Людовик метался по палатке, сцепив руки за спиной, стиснув зубы от раздражения. Его командиры и советники собрались тесным кружком, с мрачными лицами. Перед ними стоял недавно вернувшийся барон Эверар де Бретёй с кубком в руке. На его левом виске красовалась свежая царапина, а под скулами темнели впалые щеки. Капеллан Людовика Одон Дейльский сидел за пюпитром и яростно писал между строк, начертанных на листе пергамента.
При появлении Жоффруа Людовик поднял глаза.
– Ты не торопился, – проворчал он. Его взгляд упал на Алиенору, и он резко вдохнул, раздувая ноздри.
– Я пришла узнать новости, сир, поскольку они, несомненно, касаются всех нас, – сказала Алиенора, упреждая его, – это избавит вас от необходимости посещать меня и рассказывать мне лично. – Она села на низкий стул перед ширмой, скрывавшей кровать Людовика, давая понять, что она здесь надолго. – Что происходит?
Ответил ей брат Людовика, Роберт де Дрё:
– Мы должны были встретиться с немцами завтра, но они уже переправились через рукав Святого Георгия.
– Это не входило в планы; мы должны были присоединиться к ним, – сказал Людовик.
– Комнин не позволил немцам войти в город, – объяснил де Бретёй. – Их поместили в его летнем дворце за стенами, а еду им приносили и продавали. Комнин отказался посещать немецкий лагерь, а император Конрад не хочет входить в Константинополь без своей армии. Каждый из них боится предательства со стороны другого.
Одон Дейльский забормотал над своим аналоем о том, мол, чего еще ожидать от немцев и греков. Де Бретёй отпил вина.
– Немцам было приказано переправиться через рукав, и нам тоже. Когда мы отказались, нам перестали поставлять продовольствие и натравили на нас племена неверных, а греки стояли в стороне и ничего не предпринимали. В какой-то момент я подумал, что мы все погибнем. – Он потрогал царапину на виске. – Когда мы послали депутацию к императору, он заявил, что ничего не знал об этом, и сказал, что все исправит, но солгал. Он, должно быть, и отдал тот приказ о лишении нас продовольствия и ничего не сделал, чтобы предотвратить набеги неверных. Он дал понять, что мы для него не лучше саранчи, но он хочет, чтобы мы сражались и умирали, а его войска смотрели на это, ковыряя в носу. – Губы де Бретёя искривились. – Нас используют, сир, причем люди, которые сами не лучше неверных. Император заключил двенадцатилетнее перемирие с племенами, которые напали на нас. Какой христианский правитель так поступает?
– Хотим мы того или нет, нужно, чтобы греки обеспечили нам безопасный переход на другую сторону и дали припасы и оружие, – произнесла Алиенора. – Нужно продолжать разговор на языке дипломатии.
Людовик бросил на нее холодный взгляд.
– Вы имеете в виду язык обмана и предательства, мадам?
– Я имею в виду то, что они считают цивилизованным общением. Они обращаются с нами так, а не иначе, потому что видят в нас варваров, не обладающих ни тонкостью, ни изяществом. Я не говорю, что это правда, я говорю, что именно так они нас воспринимают, и если мы хотим продвинуться к их воротам, то сделать это нужно, не обнажая мечи.
Людовик поднялся.
– Я – меч Божий, – сказал он. – Я не сверну с пути.
Одон Дейльский кивнул и записал слова Людовика.
– Никто от вас этого и не требует, – сказала Алиенора, теряя терпение. – Вода размывает камень, каким бы прочным он ни был. И она проникает в самые маленькие щели. Сейчас мы должны быть как вода.
– Можно подумать, вы все знаете лучше всех? – с презрением спросил Людовик.
