– В нашем городе он найдет для себя много интересного. У нас есть церкви, святыни и реликвии, ценность которых не поддается оценке, императоры охраняли и защищали их от врагов на протяжении тысячи лет. И будут это делать и впредь.
Алиенора не упустила предупреждения и вызова, прозвучавшего в, казалось бы, простых словах Ирины. Людовику разрешалось смотреть, но не трогать, а французы были не столько союзниками, сколько удобным способом отвлечь врагов Константинополя.
– Я считаю, что нам есть чему поучиться друг у друга, – сказала Алиенора.
– Совершенно верно, – спокойно ответила Ирина, поднимая свой кубок. – Это так.
Алиенора быстро освоилась в Константинополе. Пышность не оставила ее равнодушной. Она, Людовик и их свита разместились в охотничьем домике, по сравнению с которым Тальмон казался крестьянской лачугой. В первую ночь Алиенора снимала боль от долгого путешествия в горячей воде с ароматом лепестков роз. Слуги натирали ее тело экзотическими маслами и массировали застывшие мышцы, пока она не ощутила легкость в мыслях и томление. Император предоставил им слуг в дополнение к их собственным, чтобы они могли удовлетворить любые их просьбы.
– Шпионы, – сказал Людовик, раздувая ноздри, и отодвинул блюдо с маленькими миндальными пирожными, украшенными цветным сахаром. – Они прислали к нам шпионов, а мы не можем делать то же самое с ними.
Алиенора пожала плечами:
– Что они могут выяснить?
– Ничего, потому что мы ничего им не скажем. – Он поймал ее за запястье, когда она проходила мимо, и притянул к себе. – Я не хочу, чтобы ты болтала с императрицей и выдавала ей все, слышишь? Я знаю, какие женщины сплетницы.
– Я не дура, – ответила она. – Мы с императрицей хорошо понимаем друг друга. – Она высвободилась, потирая место, куда впились его пальцы. – Тебе бы следовало поощрять меня говорить с ней и выпытывать информацию, но ты же не хочешь, чтобы я обладала такой властью?
– Это мужское дело. Тебе вмешиваться запрещено.
Она стиснула зубы.
– Предупреждаю тебя. – Он погрозил ей указательным пальцем. – Я не потерплю никаких заговоров.
– Тебе не приходит в голову, что я могу попытаться тебе помочь?
– Нет, – бросил он. – Не приходит. – Он вышел из комнаты и направился по коридору в свои покои. Тьерри де Галеран стоял на страже у входа и одарил Алиенору многозначительной ухмылкой. Она потерла запястье, за которое ее схватил Людовик, и раздражение его глупостью переросло в гнев. Греки быстро узнают от своих шпионов, что король и королева франков не в ладах друг с другом. Какой смысл было приказывать ей быть осторожной, если по его поступкам и так все ясно?
От пышности и роскоши Константинополя у Алиеноры перехватывало дыхание. На восходе и закате город сиял в блеске позолоты, бронзы и золота. Ирина повела ее на крышу Влахернского дворца и в великолепный день, когда светило белое солнце и дул легкий бриз, показала Алиеноре ипподром, форумы императоров Константина и Феодосия, собор Святой Софии. За рекой кварталы генуэзских торговцев в Галате сверкали, как золотая шкатулка. Ирина говорила быстро, указывая на все быстрыми движениями, словно желая исполнить обязанности хозяйки и ничего не упустить.
Константинополь был утомителен. Когда хозяева возили их по городу и показывали одну удивительную достопримечательность за другой, Алиенора обнаружила, что видит перед собой аморфное пятно из хрусталя, мрамора и золота. Это было похоже на одурманивание или удушье, и при всей своей красоте в городе будто давили стены. Людовик проводил часы, поклоняясь драгоценным святыням, по сравнению с которыми церковь Сен-Дени меркла.
Французская армия была вынуждена оставаться за пределами оборонительных стен в палатках, воинов пропускали в ворота только в строго контролируемом небольшом количестве. Император не собирался выпускать толпу на свободу в своем городе. Впечатления солдат от Константинополя отличались от впечатлений их сеньора и дамы, поскольку они видели то, чего не видели Людовик и Алиенора, но это было не менее познавательно. Солдаты увидели зловонный, затхлый мир бедняков, кишащий болезнями и воровством. На темных, узких улицах в недрах величайшего города христианства, где даже в полдень царили сумерки, обитатели вели убогую жизнь. Паломники и солдаты сообщали своим товарищам, что город похож на огромный золотой камень, который перевернули, чтобы обнаружить под ним грязь и извивающихся тварей, и по сравнению с этим даже самые промозглые и неприятные уголки Парижа казались залитыми ярким светом.
