– Я не знаю. – Он помолчал. – Думаю, да. Да, они были обнажены, и они танцевали. Ты такая хорошая у меня, – шепнул он. – Ты такая хорошая… – Он поцеловал ее в губы. – Все в порядке. Может, они и танцевали, но не думаю, что можно сказать, что я на них смотрел. Я был вне всего. Но я не должен был туда идти.
– А откуда тогда взялся на тебе запах духов?
– Когда я пытался выбраться из кресла, одна из девушек подошла и сказала что-то вроде «тебе помочь, ковбой?». Погоди! Куда ты собралась? Ты в моих руках, я только что любил тебя, – шептал он, заглядывая ей в лицо. – Таня, я только что любил тебя. Ты в нашей кровати, это последний пункт назначения, последняя остановка, и все прекрасно, идти просто некуда…
У нее дрожали губы.
– Позволь мне закончить. Я не хочу, чтобы ты услышала все из третьих рук, от Аманды, которая могла слышать куда более гнусную версию от Стива.
– А, так теперь твой лучший друг гнусен? Я не хочу больше ничего слышать.
– Еще немного. И мой лучший друг – ты. Слушай.
– Я не могу слушать. Не могу.
– Она подошла, стала говорить какие-то глупости, и Стив все это время стоял рядом со мной. Я встал и почти уверен, что встал без помощи. Я ушел. И это все. – Он погладил ее несчастное лицо. – Я клянусь!
– А ты… поцеловал ее? – Татьяна заплакала.
– Таня! – Он прижал к себе ее голову. – Боже правый! Конечно нет! Она стояла рядом, хватала меня за рукав. Должно быть, она была просто облита духами, раз они остались на моей одежде. Стив полагал, что я слишком пьян, чтобы вести машину. Я не желал его слушать. Но он, наверное, был прав. Однако я все равно уехал.
– Этот Стив… – Татьяна покачала головой. – А девушки были… голыми?
Та девушка была почти не одета.
– Не думаю. Думаю, они раздевались только во время танца, – сказал Александр, не позволяя Татьяне отодвинуться ни на дюйм. Он видел такое отчаяние на ее лице… – Послушай, это всё – я поднялся в тот номер, я сел в кресло, я не ушел прямо сразу.
Его рука скользила по ее груди, по животу, ногам, именно так, как ей нравилось; она была похожа на кошку, обожала, когда ее ласкают медленно и легко, с ног до головы, и гладят волосы, и спину, и вообще все. И если ее не могли успокоить его слова, то, возможно, успокоили бы его руки.
– Мне не следовало туда идти, это было моей ошибкой, но я не сделал ничего плохого. – Александр помолчал. – Я хочу кое-что тебе сказать… ты помнишь ту ночь в Ленинграде, когда я пьяный пришел к тебе в госпиталь?
– Ох, я не хочу говорить об этом сейчас.
– А я хочу. В ту ночь я был в ресторане, и с Маразовым были женщины, и одна из них, очень кокетливая, села ко мне на колени. Я был пьян, и молод, и самоуверен, как ты помнишь… и едва знал тебя. У нас с тобой были тогда только поездка на автобусе в воскресенье и горящая Луга. И мы были в полном тупике. Я мог бы взять ту женщину за десять минут, где-нибудь в переулке, и все равно пойти к тебе в госпиталь, и ты бы ничего не узнала. Но я не стал этого делать – даже тогда. Я пошел к тебе посреди ночи, несмотря на то что все было против нас, несмотря на Дмитрия, несмотря на твою сестру, которой казалось, что она меня любит.
– Она тебя любила. Даша любила тебя.
– Да. Она так думала.
– О боже… – выдохнула Татьяна.
– Я пошел к тебе, потому что желал только тебя. Ты помнишь, как мы целовались в ту ночь? – шептал Александр, гладя ее грудь. – Ты сидела передо мной без блузки, ты, к которой еще никто не прикасался… Боже! Я и теперь схожу с ума, вспоминая, что тогда чувствовал. Ты ведь понимаешь, что это значило для меня, и ты знаешь, что это значит для меня до сих пор. Разве ты ничего не помнишь?
Татьяна вздрогнула при собственных воспоминаниях:
– Я помню… Но…
– Посмотри на меня, ощути мое тело, коснись меня, коснись моего сердца, я же прямо здесь, перед тобой. Это я. Я держался подальше от шлюх даже тогда, когда думал, что ты ушла из моей жизни, когда был на войне. Мне не следовало идти сегодня туда, но, если честно, чего бы я мог захотеть от других, если у меня есть ты? Тебя, чтобы говорить с тобой… И чтобы ты злилась на меня…
– Ох, Шура, – снова и снова повторяла она, обнимая его.
– Ты все это знаешь так же хорошо, как знаешь мое имя. Я прихожу каждый вечер и склоняю колени перед твоим алтарем. Так почему ты тревожишься из-за ерунды?
Голосом и руками, губами и глазами, поцелуями и лаской он утешал ее и нашел в ней мир и блаженство, и его клятвы были сильны, но его любовь была еще сильнее, и когда они наконец заснули, прижавшись друг к другу, удовлетворенные, влюбленные, с облегчением, они верили, что худшее в мире Бэлкмана осталось позади.
Венчание Джеффа и Синди было назначено на следующую субботу в Первой пресвитерианской церкви, после чего все были приглашены на прием в загородный клуб Скотсдейла, уже наполненный белыми лилиями.
