Синди была замужем уже целый месяц. Она рассказывала Аманде и Татьяне, каким оказался первый месяц ее брака. Александр невольно поворачивался к Татьяне, сидевшей справа от него. Десять лет назад они тоже провели вместе свой первый месяц. Здесь, под темнеющим небом Финикса, они почти забыли об этом. Но потом она повернулась к нему, и по умоляющему выражению ее лица он увидел, что она не забыла. Всего один взгляд, короткий кивок головой – как тост в честь вечных Уральских гор и вечно текущей Камы.
– А у нас новости, – заявила Синди. – Джефф не хочет, чтобы я об этом говорила, но вы же близкие друзья, я не могу не сказать вам.
Джефф закатил глаза.
– У нас будет малыш! – воскликнула Синди.
Последовали восклицания и поздравления. Мужчины пожимали Джеффу руку. Женщины обнимали Синди. Никто и поверить в такое не мог!
– Уже? – удивилась Аманда.
– Неплохо постарался, приятель! – сказал Стив. – Неплохо! Быстрая работа!
– А к чему тянуть, я бы так сказал. Если хочешь что-то сделать, делай сразу.
Александр старался не смотреть на Татьяну, когда оба они изображали улыбки, поздравляя Джеффа и Синди.
Дадли проходил неподалеку и, увидев их, притащил свободный садовый стул и водрузил его рядом с Татьяной. Все тут же перестали говорить о детях. Дадли спросил Татьяну, не хочется ли ей еще стаканчик
– Тебя кто-нибудь называет Танечкой, ты ведь вроде как русская девушка? – хихикнул Дадли, изогнув губы в нехорошей улыбке.
– Таня не русская, Дадли, – сообщила Аманда. – Она из Нью-Йорка.
– Да ты посмотри на ее волосы! – возразил Дадли. – Вот уж совсем не Нью-Йорк! Это волосы русской крестьянки. – Он ухмыльнулся и вскинул брови. – До того, как их освободили от крепостничества.
Александр встал, поднял со стула бледнеющую Татьяну и поменялся с ней местами.
– Чтобы вам с Амандой не приходилось говорить через меня, – пояснил он, садясь рядом с Дадли, но не глядя на него.
Но их беседа вдруг заглохла.
– Я видел как-то твои татуировки, когда ты стелил полы, – сказал Дадли Александру. – У тебя есть просто отличные. Молоток и серп на руке, а?
– Да, и что?
– Где ты ее наколол?
– В Катовице.
– Сам решил или насильно?
– Заставили.
– И как тебя удержали на месте для этого? Я бы дрался до крови, прежде чем поимел такое на руке.
Татьяна коснулась ноги Александра – это был ее способ утешения и предостережения. Он не обратил на нее внимания, повернулся и молча уставился на Дадли, спиной к ней.
– Ты был бы покрыт татушками от шеи и до копчика, – сказал наконец Александр. – На площадке Шрейнера я как-то видел на твоем предплечье тату – дракон, вытворяющий кое-что с несчастной дамочкой. И у тебя есть ножи, вонзенные в человеческие сердца, и отсечение головы, и расчленение. Это что, лучше, чем молот и серп?
– Лучше клейма красных? Да где ты живешь? Конечно лучше! – заявил Дадли. – Все это я сделал по собственной воле, не скованный цепями. Это был мой выбор.
– Ты это поимел в тюрьме?
– Да. И что?
– А… И тюрьма тоже была твоим выбором?
Остальные, сидевшие рядом, смущенно уставились на зеленую траву лужайки.
– Тюрьма не была моим выбором, – медленно заговорил Дадли. – Но скажи, немецкий орел на другой твоей руке… это твой выбор? Молот и меч на одной руке, свастика на другой? Да откуда ты явился, черт побери?
– Дад, хватит, здесь дамы, – сказал Джефф.
Дадли продолжил, словно не слыша:
– Нацисты не клеймили военнопленных эсэсовскими орлами. Знаешь, кто это делал?
– Я знаю, кто это делал, – мрачно ответил Александр.
– Советские! В Германии, когда захватили нацистские лагеря! Я знаю, потому что мы были в одном из них и видели, как обходились советские с одним из своих собственных пленных. Они это делали в знак уважения, когда человек ни в чем не признался, несмотря на жестокие пытки. Они его били, мучили, клеймили, а потом все равно расстреляли.
У Татьяны вырвался болезненный стон.
– К чему это ты? – спросил Александр, протягивая руку назад, чтобы коснуться ее, сказать: все в порядке, я здесь, это не меня расстреляли.
– Я к тому, – громко заявил Дадли, – что ты теперь можешь быть резервистом, но ты не служил в нашей армии во время войны.
Александр промолчал.
– За кого ты сражался?
– Я сражался против Гитлера. А ты?
– Мы с тобой никогда не были на одной стороне, приятель. Я это знаю. Ни у кого нет таких татушек. Эсэсовский орел – это знак уважения к нацистам, символ крайнего почтения, – они бы поставили такой до того, как передать кого-то в американский лагерь военнопленных… даже в такую чертову дыру, как Катовице. Нет, тебя взяли в плен слишком далеко на востоке, чтобы ты мог сражаться за нас. Американцы никогда не добирались туда, где ты был.
– Дадли, о чем ты говоришь? – спросил Стив, вставая и подходя к Дадли.
