Она снова встала между его ногами, тянулась к нему, цеплялась за его кожаную куртку, за его шею, заглядывала ему в лицо, в глаза, тянула к себе, к своим мягким, дрожащим губам. Они поцеловались, ее руки обнимали его, сигарета упала. Его руки обхватили ее лицо, он склонился к ней, беспомощно целуя, а она стояла перед ним на коленях, в красном платье-болеро.
– Ладно… пусть твои волосы падают на его лицо, Таня, – шептал Александр. – Как прежде падали на мое. Может, он безупречен. Не то что я. Я чертовски изранен и внутри, и снаружи.
– Да! – гневно воскликнула Татьяна, вырываясь из его рук. – И главное – в твоем чертовом сердце! – Толкнув его в грудь, она резко поднялась. Она задыхалась. – Я знаю, что это такое. Это твоя глупость, твоя намеренная жестокость. Здесь наша жизнь, наша настоящая жизнь, в ней происходят реальные события. Я знаю, это не завод Кирова и не Лазарево. Да что бы ни было… – У нее сорвался голос. – Что бы ни было! Я знаю, ты хочешь, чтобы это вернулось, но это ушло, Александр! Это ушло, и этого никогда больше не будет, как бы ты этого ни хотел!
Александр встал.
– Ты думаешь, я хочу от тебя возвращения в Лазарево? – изумленно спросил он.
– Да! – громко ответила Татьяна, отступая на полшага назад. – Ты хочешь, чтобы вернулась та юная девушка. Посмотри, как она была прекрасна, как молода и как она любила!
– Нет! – Татьяна видела, что Александр старается удержаться от того, чтобы не шагнуть к ней. – Мне не нужно, чтобы ты любила меня, как в твои восемнадцать лет… Я могу в любую минуту воскресить эту любовь. – Он изо всех сил старался сохранять спокойствие. – Мне даже глаза закрывать не нужно… – Он умолк, чтобы перевести дыхание.
– Ох, Шура…
– Меня бы устроили наши первые месяцы здесь, в Скотсдейле. Меня бы устроила неделька в Кокосовой Роще, один часок на Бетель-Айленде. Меня бы устроило что угодно, кроме того, что я получаю от тебя в последнее время. Потому что теперь это чертово ничто!
– О боже, я действительно не понимаю, в чем ты меня обвиняешь, – прошептала она, не в силах посмотреть на него, опустив голову.
Она прижала руки к груди. Александр опустил руки вниз. Он замер с одной стороны у перил террасы, она – с другой, между ними стояли горшки с желтой опунцией. Оба стиснули кулаки и сжали губы.
Темное молчание тяжело повисло между ними.
– Тебе грустно, что у нас нет малыша! – заговорила Татьяна, и у нее срывался голос. – Но ты прав. Я не хочу бросать работу. Бросить работу – и что? Целыми днями смотреть на стены? – Она сжала руки, пытаясь удержать готовые вырваться слезы. – Шура, мы уже проходили через это и то… Когда я…
Она не смогла продолжить.
– Верно, так что довольно, пожалуй, – сказал он, качая головой. – Слова так дешевы. Но тебе не кажется ироничным то, – без намека на иронию в голосе продолжил он, – что мы зачали Энтони в Ленинграде? В полном отчаянии, когда вокруг падали бомбы, когда мы стояли на пороге смерти, в осажденном и голодном Ленинграде мы создали наше единственное дитя? – Он замолчал, глядя в пол террасы, и отступил еще дальше от Татьяны. – Ты не желаешь этого слышать. Ты никогда не хотела этого слышать, но я снова тебе скажу. Все потому, что ты постоянно ставишь то место между нами в постели – с твоими дрожащими пальцами и постоянным видением смерти, – и ты ставишь его между нами и нашей надеждой вообще иметь другого ребенка – да! И нечего качать головой!
– То, что ты говоришь, – неправда! – воскликнула Татьяна, подавляя желание зажать ладонями уши.
– Ох, это правда, и ты это знаешь! В тебе
– Пожалуйста, не надо, пожалуйста! – прошептала она. – Умоляю тебя…
Александр замолчал. А когда заговорил снова, каждое его дыхание вырывалось с ядовитой алкогольной тоской:
– Я не примирюсь с этим. Я знаю, ты этого хочешь, но я не могу и не хочу. Я знаю, ты думаешь, мы уже неплохо с этим справились, но очень скоро Энт вырастет и уедет – и что потом?
– Шура, пожалуйста!
– Разве ты не видишь, – продолжил Александр, – что, если в этом доме не появится младенец, мы навсегда останемся на льду Ладоги с твоей мертвой сестрой и будем лежать под зимним деревом с твоим братом? Мы будем стоять у стены с моими матерью и отцом, с черными повязками на глазах, и я буду добывать уголь на Колыме. Младенец, – с болью прошептал он, – это уже Америка. Малыш в новом доме, в новой жизни. Малыш – это сила, которая зажигает звезды. Разве ты этого не понимаешь?
Его голова вздрагивала от отчаянной грусти, а Татьяна сжала ладони в удушающей молитве, застрявшей в ее горле.
Все, что у нее было, она отдала ему. Все – кроме того единственного, чего он отчаянно желал. Кроме того, в чем он отчаянно нуждался.
– Наш дом расходится в разные стороны, – сказал Александр.
Она качнула головой:
– Не говори так, пожалуйста. Боже, пожалуйста…
Отмахнувшись, Александр взял пивную банку и пепельницу.
– Нет смысла еще говорить об этом, – сказал он, проходя в дом мимо Татьяны. – Мы уже все сказали.
