Задыхавшаяся Татьяна молчала, ее глаза были полузакрыты. Она шевельнула рукой. Александр, ни на миллиметр не сдвинувшись с места, потянулся, наклонился к нагой Татьяне – а другая его рука так и оставалась между ее ногами, на головке младенца, – и поцеловал жену. Он был так разгорячен, он обливался потом, почти так же, как она. Выпрямившись, он отказался отодвинуться, чтобы не мешать Кэролайн, а она повторяла:
– Отодвинься, отодвинься всего на фут… Таня! Твой муж не дает мне ничего делать.
Напряженный взгляд Александра не отрывался от Татьяны, а она улыбнулась и сказала:
– Кэролайн, разве ты не видишь? Он просто тебя отталкивает!
– Вижу. Вели ему прекратить.
– Оставь его, Кэролайн, – прошептала Татьяна. – Оставь его. Лучше покажи, как принять детку.
– Таня, нет!
– Чего ты боишься? Просто присмотри за ним. Пусть примет своего ребенка.
– Спасибо, Татьяна.
И Александр встал на колени между ее ногами, а Кэролайн в тревоге склонилась рядом, держа руки рядом с его руками. Александр чувствовал, что порядок во вселенной восстановлен.
Живот напрягся, Татьяна стиснула зубы, еще раз судорожно дернулась – и красный младенец выскользнул наружу, выпал лицом вниз в ожидающие, открытые ладони отца.
– Это мальчик, Таня, – выдохнул Александр, даже не перевернув дитя.
– Держи его, вот так, не двигайся, – говорила Кэролайн, очищая рот новорожденному, и Александр наконец услышал в ночи его голос: «Уа… уа… уа…»
Он пищал, как птенец. И с первым вздохом из багрово-красного он стал розовым.
Александр позволил, чтобы мальчика положили на живот Татьяны, держа одну руку на нем, другую на Татьяне, и после того, как Кэролайн перевязала пуповину, поднял своего теплого липкого малыша, подержал на ладони, а потом поднес к лицу Татьяны, шепча:
– Таня, наш сын… Смотри, какой он маленький…
Он прижался мокрым лбом к ее мокрой щеке:
– Смотри, как он извивается, машет ручками, хнычет. Что, дружище? Слишком долго сидел взаперти?
Он держал младенца в ладонях, растопырив пальцы:
– О боже, да как он может быть таким крохотным? Он же меньше моей руки!
– Да, любовь моя, – сказала Татьяна, одной рукой касаясь мужа, другой – ребенка. – Но ведь у тебя такие большие руки.
Встав, Александр подошел к окну, чтобы в лучах луны лучше рассмотреть новорожденного.
– Чарльз Гордон Паша, – шептал он. – Паша.
Малыш перестал вертеться, плакать; он расслабился и лежал, липкий и маленький, на ладонях Александра, моргая, прочищая глазки, снова моргая, стараясь, наверное, сосредоточиться на таком близком лице отца.
– Таня, – шептал Александр, прижимая влажного сына к своей голой груди, к своему сердцу. – Смотри, Таня, смотри, какой маленький, крошечный, чудесный малыш…
Татьяна и Александр наблюдали за Энтони. Этим утром они были в кухне только втроем, как когда-то раньше, когда их и было всего трое. Младшие дети все еще спали. Утро было любимым временем дня для Татьяны в ее любимой комнате в доме. Кухня – именно такая, о какой они мечтали, – была ослепительно-белой, с желтоватым каменным полом, белыми лакированными шкафами, белыми кухонными приборами, бледно-желтыми занавесками, и каждое утро именно здесь появлялось солнце, и свет двигался по дому из комнаты в комнату. По утрам они собирались здесь, чтобы позавтракать и выпить кофе, ели круассаны и джем, приготовленные ею.
Но этим утром, рано, в половине восьмого, ел только Энтони, сидя на высоком табурете у островка, а его мать и отец стояли напротив. Александр просто стоял столбом. Татьяна держалась за спинку барного стула. Словно не замечая их, Энтони пил кофе и взял второй круассан.
– Ребята, расслабьтесь, – сказал он. – А то у меня еда застревает в горле.
Они не шелохнулись.
– Мам, джем просто невероятный. Это что, черника с малиной?
Татьяне хотелось крикнуть: «Энтони! Энтони!» Но она была бессловесна перед своим первенцем. Двадцать два через три недели! У Татьяны была теперь еще и малышка двадцати месяцев от роду, все еще в пеленках, которую она кормила грудью; у нее были два сына в начальной школе… А Энтони два дня назад окончил Вест-Пойнт, Военную академию США.
Они всей семьей полетели на восток, чтобы увидеть, как он подбрасывает в воздух белую фуражку. Хрупкая тетя Эстер прилетела вместе с Розой из Баррингтона и плакала всю церемонию. Сэм Гулотта с женой явились из Вашингтона. Приехали Том Рихтер и Викки, живущие теперь раздельно, но все-таки вместе. Рихтер вручал дипломы. Он, в военной форме со всеми регалиями, в звании подполковника, стоял на трибуне, обращаясь к пяти сотням мужчин и их родных, на угнетающей июньской жаре на открытой площадке и говорил громко и отчетливо, обращаясь словно только к Татьяне и Александру, обращаясь к Энтони Баррингтону:
