После операции на сердце у организма двенадцатилетнего Шурки появилась невероятно мощная способность к регенерации. Но почему? Увлекательная история о приключениях, которые пережили Шурка и его новые друзья.
Змей был сделан из тонкой оберточной бумаги и просвечен полуденным солнцем. Снизу он казался золотистым. Дергая мочальным хвостом, змей летел над обширными бугристыми пустырями.
Бугры поросли чертополохом с мохнатыми пунцовыми шариками, сизой полынью, репейником и всякими травами, что на заброшенных местах достигают человеческого роста и украшают себя желтым и белым мелкоцветьем. А выше всех зарослей стояли в жарком воздухе розово-лиловые свечи иван-чая. Этим летом он цвел особенно густо.
Полет змея был не ровный, а с частыми рывками. Ясно, что кто-то бежал по пустырю и тащил за собой нить. Но кто именно бежит, было не разглядеть. Лишь качание верхушек выдавало его путь.
На склоне пологого бугра была в зарослях проплешина — с клевером и подорожниками. На ее краю стояли двое мальчишек. Один — кудлатый и коренастый, с сумрачным лицом, в разноцветных шароварах и перешитой десантной тельняшке. Второй — тонкий, белобрысый, голубоглазый, с гладкими волосами и хохолком на темени. Он был в просторных шортах и такой же, защитного цвета, рубашке с распашным воротом, погончиками и шестью накладными карманами. Эта одежда в многочисленных барахольных ларьках продавалась под названием «анголка» — явное влияние недавнего знаменитого сериала «Африканские призраки». В карман можно было засунуть по три автоматных рожка. Но мальчишкины карманы были почти пусты, лишь в одном — горстка фаянсовых осколков совсем не военного назначения.
Имена двух друзей пока неизвестны. Придется одного называть Кудлатым, а другого Белобрысым, хотя, наверно, это не совсем удачный вариант.
Друзья тревожно следили за змеем. И за качанием травяных верхушек. Тихо было. Слышалось только мальчишечье дыхание да нарастающий шелест от того, кто бежал.
Белобрысый наконец сказал тонким голосом:
— Вот паразит! Ни вправо, ни влево…
— Тише… Может, еще свернет.
— Не свернет. В самую точку прет, как на радиомаяк…
Кудлатый расправил плечи и хмуро заключил:
— Значит, сам виноват.
— Может, сказать, чтобы уходил по-хорошему?
— Кто сейчас ходит по-хорошему? — умудренно возразил Кудлатый. — А если и уйдет, потом приведет шоблу…
— Если надаем ему по хребту, тоже может привести.
— Придется так надавать, чтобы не захотел.
Белобрысый обеспокоенно потрогал на макушке хохолок.
— Еще ведь неизвестно, кто кого. Какой он… Может, и не один…
— Не вздрагивай раньше срока.
— А кто вздрагивает? — И Белобрысый попрочнее расставил ноги.
Шум в бурьянной чаще нарастал.
И наконец неизвестный с разбега выскочил на лужайку.
— А ну, стой! — разом крикнули два друга. Один густым, другой звонким голосом.
И враг замер.
Это был не страшный враг.
По правде говоря, никакой не враг.
Мальчишка лет восьми, запыхавшийся и взъерошенный, в трикотажном летнем костюмчике, сплошь покрытом картинками из мультфильмов про Африку: пальмы, бананы и всякие там звери-крокодилы. Главный цвет картинок был зеленый, и будто нарочно, в тон им, крупными кляксами зеленки были заляпаны мальчишкины ноги. А волосы — светло-желтые, и глаза тоже светло-желтые, как у косматого льва, отпечатанного посреди майки.
Но теперь глаза эти быстро темнели от испуга.
В кулаках мальчик сжимал метровую заостренную снизу палку. К верхнему ее концу была привязана нитка змея. Видимо, для того, чтобы тянулась повыше, не цеплялась в кустах. Мальчик был похож на маленького знаменосца, с разбегу налетевшего на неожиданных врагов.
Двое смотрели на него. Он — на них.
Наконец мальчик приоткрыл рот. Голос был сипловатый — то ли от испуга, то ли от природы такой. А слова — сбивчивые:
— Я не знал… Сюда нельзя, да? Я правда не знал. Я думал, что я тут кругом один…
При этом он машинально покачивал палку с нитью, чтобы змей продолжал ощущать натяжение и не упал. Здесь, внизу, было жаркое, пахнущее травами безветрие, но выше над буграми тянул ветерок. Поддерживал змея.
Мальчик шевелил палкой, а глаза все темнели, и вокруг него нарастал звенящий страх.
Простор и безлюдье пустырей утратили свою заманчивость и доброту. Теперь в них была только угроза. И как далеко сразу оказалось все привычное, живое: улицы, трамваи, прохожие, свой привычный двор, мама… Кругом — пустыня. И эти двое могли здесь, в пустыне, сделать с ним все, что угодно. Каждый был в полтора раза старше и в десять раз сильнее. Что они так смотрят? И молчат… Они увидели, что у мальчишки мелко задрожала нижняя губа, он торопливо прикусил ее.
— Ну вот, — угрюмо бормотнул Кудлатый, — теперь напустит в штаны…
— Перестань, — отчетливо сказал Белобрысый.
— Перестал… — Кудлатый усмехнулся и поднял голову. Золотистый змей в синеве был теперь почти неподвижен. Кудлатый спросил: — Сам, что ли, сделал? — В этом вопросе, в его интонации маленький хозяин змея уловил что-то такое… намек на возможность избавления.
