Последним говорил Старик. Дуэйн нашел его речь самой впечатляющей: никаких слов о загробной жизни или о награде за достойно прожитые годы – только горькие нотки в голосе из-за потери брата и несколько слов о личности, которая не поклонялась фальшивым ценностям, а посвятила жизнь служению другим людям, честному и беззаветному. В заключение Старик прочел отрывок из Шекспира, любимого драматурга дяди Арта. Дуэйн ожидал услышать что-то вроде «Спи, милый принц. Спи, убаюкан пеньем херувимов!..»,[67] зная, как ценил дядя Арт иронию во всех ее проявлениях. Но Старик по памяти, никуда не заглядывая, пропел песню. Временами голос его срывался, но он мужественно держал себя в руках, и последние слова про-звучали на удивление сильно:
В часовне послышались рыдания. Старик склонил голову и вернулся на свое место. В задернутом занавесом алькове заиграл орган. Медленно, поодиночке или небольшими группами, люди начали расходиться.
Кузина Кэрол и еще несколько человек немного задержались, чтобы выразить соболезнование Старику или погладить Дуэйна по голове. С трудом застегнутый воротничок и туго повязанный галстук стесняли мальчика – он чувствовал себя словно в костюме с чужого плеча и, вопреки всему происходящему, втайне ожидал, что вот сейчас дядя Арт переступит порог часовни, подойдет к нему и со смехом скажет: «Ради всего святого, парень, сними ты этот дурацкий наряд. Галстуки носят лишь бухгалтеры и политиканы».
Наконец Дуэйн и Старик остались вдвоем. Вместе они спустились в подвальное помещение похоронного бюро, где стояла мощная печь для кремации, – и тело дяди Арта было предано огню.
Майк терпеливо дожидался, когда отец Кавано пригласит его после литургии на завтрак – состоявший обычно из кофе и багелей,[69] намереваясь рассказать священнику о том, что видел в лазе.
Еще три года назад Майк понятия не имел о том, что такое багель. Но с тех пор как отец Кавано стал приглашать на завтрак нескольких самых надежных своих помощников, мальчик стал экспертом в таких делах и теперь с невозмутимым видом уверенно намазывал багель сливочным сыром или укладывал на него аппетитные кусочки копченой лососины. Правда, убедить священника в том, что одиннадцатилетнему мальчику можно разрешить пить кофе, удалось не сразу. Но через некоторое время отец Кавано все-таки согласился, что это не больший грех, чем привычка называть епархиальный автомобиль «папа-моби-лем». Так у них появилась еще одна общая тайна.
Майк жевал багель и размышлял, как бы получше все объяснить. Не может же он вот так просто взять и заявить: «Отец Кавано, у меня есть кое-какие трудности в жизни. Дело в том, что мертвый солдат роет туннель под моим домом и пытается схватить мою бабушку. Не может ли Церковь помочь мне от него избавиться?»
Отец, вы верите в существование зла? – наконец отважился заговорить он.
Зла? – переспросил священник, отрывая взгляд от газеты. – Ты имеешь в виду зло как абстрактное понятие?
– Я не знаю, что такое абстрактное понятие, – пробормотал Майк. С отцом Кавано он часто чувствовал себя полнейшим дураком.
– Зло как категория или как сила, не зависящая от воли и поступков людей? – уточнил священник. – Или ты имеешь в виду что-то вроде этого? – Он указал на снимок в газете.
Майк увидел фото мужчины по фамилии Эйхман, которого посадили в тюрьму в каком-то Израиле, – Майк ничего не знал об этом человеке и понятия не имел, где этот самый Израиль находится.
– Мне кажется, я имел в виду зло, не зависящее от воли и поступков людей, – ответил он.
Отец Кавано сложил газету.
– А-а, древний вопрос о воплощении зла. Ну что ж, тебе известно, чему учит нас Церковь.
Майк покраснел, но все-таки отрицательно покачал головой.
– Так-так-так. – Теперь священник его явно поддразнивал. – Тебе не мешало бы повторить уроки катехизиса, Майкл.
Майк кивнул.
