— Алло? Да, это Стив Роджерс. Мы с вами как-то встречались в парке у киоска с мороженым. Я хотел бы дать интервью. Но у меня есть условие.
— Конечно, Капитан. У всех есть. Обещаю не вырывать из контекста, не выпиливать куски и практически не добавлять ничего от себя. Идет?
— Не выпиливать куски — самый важный момент.
========== VII. ==========
Стиву даже не нужно самому проверять, насколько быстро его интервью приобретает популярность в сети. Средства массовой информации работают превосходно. Первым звонит Старк, и в его интонациях сквозит что-то на грани восторга и ужаса.
— Я сегодня открыл новостную ленту. И, мягко говоря, охренел. Слушай, если тебе денег не хватает, давай это как-то обсудим. Я просто был уверен, что у тебя есть средства, накопления и всякие там старческие льготы. Неужели так замучила нужда, что ты решил стать рекламной рожей KFC?
— Тони…
— Или ты хочешь привлечь к себе больше внимания? Мне бы такое и в голову не пришло, но потом я вспомнил про твой кордебалет в сороковых…
Стив вешает трубку.
После Тони с ним связывается Мария Хилл и ненавязчиво интересуется, все ли у него в порядке. Просто так, на всякий случай.
На звонки Наташи и Сэма он решает не отвечать, Брюс слишком вежлив, чтобы задавать вопросы. Тору, к счастью, все равно. А незнакомые номера он игнорирует.
Как ни странно, фидбэк от Баки тоже не заставляет себя долго ждать. Конверт довольно быстро появляется в ящике, на нем веселые марки с клевером, он пропах дождем и ветром. Стив отправляется в кафе, чтобы почитать письмо, очень надеясь, что Баки все-таки успел оценить его интервью еще до отправки.
Он садится за столик у окна, заказывает свежевыжатый сок, и официант одаривает его именно тем взглядом, с которым сочувствующие смотрят на людей, решивших посвятить себя исключительно здоровому образу жизни. Приходится добавить к заказу кофе, что делает его нелепее. Он разворачивает письмо. Время удостовериться, что не зазря прослыл сумасшедшим придурком. Скорее всего, еще и продажным.
Стив!
Что тебе написать… я очень впечатлен.
И у нас снова перекос, только теперь в другую сторону. Я не знаю, каким чудом ты получаешь мои письма, но я так рад, что это даже как-то глупо. Я кое-что припас для тебя. Только наберись терпения и не открывай, пока не дочитаешь, ладно?
— Как скажешь.
То, что ты сделал… это очень важно. Мне иногда становится дико не по себе. Трудно не путать реальность с бредом. Ведь это все мне может сниться. Очень затяжной сон, в конце которого меня просто обнулят. И все начнется заново. И больше я тебя уже не вспомню.
Ты держишь меня в этой реальности, Стив.
Я помню, как впервые поцеловал тебя. Молнии полыхали у тебя в глазах, ты был весь мокрый, дрожал — от лихорадки, конечно же.
Стив давится соком, привлекает к себе ненужное внимание посетителей кафе и тихо ругается про себя. Только не сейчас, когда чертово интервью еще не успело утратить популярность.
Та еще была ночка, согласись? Мне кажется, я помню ее даже получше, чем ты. Трясло тебя зверски. Я всегда страшно боялся, что ты просто уйдешь от меня в одну из таких ночей. Сейчас уже можно не беспокоиться, что тебя задушит приступ астмы или какая-нибудь другая легочная дрянь. Какое облегчение. Но ты имеешь неприятную склонность очень активно лезть под пули и падать с большой высоты. Досадно.
Я помню, как обнимал тебя в ту ночь. Кожа у тебя горела, да и сам ты разве что не обжигал. И все дрожал у меня в руках.
Очень хотелось, чтобы ты поспал хоть немного. Сначала приходилось тебя тормошить, заставлять пить воду, пихать какие-то лекарства. Ты сопротивлялся, просил оставить тебя в покое.
А сон ведь лечит, от него становится легче. Но ты не спал. Так, закрывал больные глаза, проваливался в какое-то тяжелое забытье. Стонал, очень-очень тихо.
Я лежал рядом, прижимал тебя к себе. Ругал вселенское провидение за то, что создало тебя таким хрупким. Разве это честно? Разве люди, которых держит такой сильный внутренний стержень, должны так мучиться ночами?
В какой-то момент мне стало совсем не по себе. Тебе было холодно, а температура все поднималась. Я хотел уйти, принести воды, чего-нибудь, чтобы сбить жар. Переживал, осталось ли в аптечке хоть что-то. Начал подниматься, но ты так вцепился в меня. Во сне, представляешь?
Одной рукой обнимал за шею, второй держал рубашку. Прижимал к себе. Я все-таки попытался освободиться. Ты открыл глаза — больные-больные, даже в темноте я это видел — и прижался сильнее. Знаешь, что ты мне тогда сказал? Даже скорее прошептал. Одно слово. Мой. И все. Мне сразу стало как-то спокойнее. Люди с таким внутренним стержнем… ничего с ними не может случиться, даже когда их лихорадит.
Ну, и вскоре ты уснул. По-настоящему. Я лежал, гладил тебя по груди, слушал, как ты дышишь. Все спокойнее, глубже. Да и сам отрубился в какой-то момент.