Лев сам не понимал, зачем ему это знать. Но вся эта ситуация, как она мерзко закончилась, его не отпускала.
Первое время он искренне считал, что был прав. Он рассказал Кате по-честному, всё, как было, и она ответила:
«Да, он, конечно, плохо поступил, но ты тоже перегнул палку».
Ему не понравилось, как она встала на сторону Якова, и Лев гаркнул на неё:
«Что значит перегнул палку?! А что я должен был делать?».
«Просто расстаться».
Он тогда рассмеялся этому запоздалому предложению. Ему казалось, «просто расстаться» – это всё равно, что капитулировать. Уйти, значит. Сбежать с поля боя. Мол, пожалуйста, вытирай об меня ноги, играй со мной, как хочешь, а я просто уйду, проглотив твоё скотское отношение.
Он и Кате это попытался объяснить, а она спросила:
«Вы что, на войне?».
Она перебила его мысли:
- Он тоже спрашивал, как ты.
В ушах застучало сердце.
- Да? – взволнованно переспросил Лев. – И что ты сказала?
- Что-что, правду, - хмыкнула Катя. – Про Новосибирск, медицинский, экзамены.
- А он что?
- Тоже сказал, что рад за тебя.
- А ты что?
Катя издала шумный вздох и Лев представил, как она устало закатывает глаза.
- У тебя компьютер есть? Может, тебе просто дать его почту?
Компьютера у Карины не было, но в библиотеке и учебной комнате общежития стояли несколько штук. Лев проворчал, что не собирается ему писать, что он вообще «просто так поинтересовался», но…
- На всякий случай запишу, - сказал он, высунувшись в коридор за бумажкой и простым карандашом (у Карины всегда лежали возле телефонной базы).
С трудом записав причудливый адрес («Там «ай» или «и»? В смысле ты не знаешь? На что похоже? Русская «у» это «уай», вообще-то»), Лев, борясь с подкатившим комом к горлу, попросил:
- А ты можешь… ты можешь сказать ему, что я… в общем… что я прошу…
Почему-то выговорить: «Прошу прощения» оказалось ещё сложнее, чем «Я тебя люблю». Перебарывая себя, Лев выпалил скороговоркой:
- Пршупрщения!
Катя, помолчав, ответила:
- Ты лучше сам ему скажи, ладно?
Она повесила трубку и Лев какое-то время слушал частые гудки, не сразу сообразив, что забыл отключить вызов. Он смотрел на клочок бумаги с электронным адресом Власовского, не представляя, что делать. Как вообще можно начинать такие разговоры?
«Привет, Яков. Как твои дела? Прости, что избил тебя в тот день, настроение было не очень»
«Привет, Яков. Надеюсь, у тебя всё хорошо после того, как я тебе приложил по лицу. Прости, кстати»
«Привет, Яков. Помнишь, как я тебя избил? Так вот, я…»
Господи, как не начинай, а звучит ужасно. Комичность в данном случае только усугубляла ситуацию.
Он свернул бумажку, спрятал её в боковой кармашек на спортивной сумке и решил, что подумает об этом в другой раз.
Наверное, если бы не нашло на него такое виновато-меланхоличное настроение из-за Власовского, не случилось бы и происшествия на следующий день.
А происшествие было вот какое. Общежитие ему дали. Тем же вечером позвонила «диспетчер деканата» (Лев оставлял Каринин номер) и скучающим тоном сообщила, что они тут «подумали-подумали», всех «подвинули-подвинули», «негров в Африку отправили» (да, так и сказала), и выделили ему место. И он, если есть медицинская справка и флюорография, может въезжать.
Он сделал справки заранее, в студенческой поликлинике (их нужно было подавать вместе с документами), так что был готов сорваться в любой момент. Хотел в тот же день, но Карина его не отпустила: потребовала провести с ней прощальный ужин. Он задержался ещё на сутки, а следующим вечером ушел, прихватив сумку и биту.
Карина, проводив его до подъездного крыльца, спросила:
- А зачем тебе бита?
- Я бейсболист, - саркастически ответил Лев.
Она глаза распахнула, будто поверила:
- Правда? А я думала это потому, что ты из Питера.
- В смысле?
- Я слышала, у вас там расцвет преступности и всех убивают.
- А у вас что, нет? – хмыкнул Лёва.
- У нас так… по чуть-чуть.
В общем, Каринино «по чуть-чуть» Лев смог увидеть воочию, когда пробирался к зданию общежития через дворы. Там, во дворах, никаких фонарей не было и в помине (они и на центральных улицах встречались через раз), путь освещал тусклый свет из окошек. Проходя мимо заброшенного газетного ларька, он услышал гаденькие смешки и обрывки реплик, брошенных с развязной интонацией.
Ему были хорошо знакомы и эти смешки, и этот тон. Очень похоже говорили и смеялись Грифель с Вальтером.
«Интересно, - подумал Лев. – Будто бы их всех собирают на одном заводе».
Но следующая мысль была совсем другой: «Блин, лучше валить, наверное».
Здесь, в этом городе, по-любому есть свои Грифель, Вальтер и Кама, есть свой подвал и свои порядки. Это в Петербурге ему позволялось шататься по Московскому району, не особо беспокоясь обо всякой шпане – там его хорошо знали, а если не знали, можно было сказать: «Я от Камы» и народ сразу терял к нему интерес: не охота было связываться с Камой. Лев догадывался, что Кама не просто их «предводитель», что он вообще выше по бандитской иерархии – где-то там, где настоящие разборки, убийства и перестрелки.
