– Ты же свободна, Кора. Ты можешь уйти, не потеряв ни красоты, ни денег…
– Обещаешь?
Он улыбнулся, не сводя с нее взгляда.
– Почему вдруг ты об этом заговорила?
– Пытаюсь понять, что произошло вчера. Мне до сих пор хорошо…
– И это тебя пугает?
– Радует. – Она замялась. – Но это какая-то непривычная, необычная радость… ангельская какая-то… выше секса…
– Ты меня переоцениваешь, Кора…
– Я себя недооценивала, Полусветов. Ты меня мне открываешь. За эти несколько дней у меня появилась такая биография, что и придумывать ничего не надо…
– Когда я предлагал сочинить твою биографию, я думал только о том, чтобы спровоцировать твою память.
– А может, пускай само идет? Какие-то кусочки уже всплыли, а за шестьсот-то с лишним лет из них мало-помалу и сложится мозаика…
– Что ж, помалу так помалу. Идем?
– А можно я тебя не под руку, а за руку возьму?
Он поцеловал ее в щеку и направился к платяному шкафу.
– Галстук не надевай! – крикнула Кора. – На улице, кажется, тепло!
Держась за руки, они вышли из отеля, миновали мост Альба, и разняли руки – только на террасе кафе.
– Я читала, – сказала Корица, поворачиваясь спиной к обогревателю, – что сначала люди идут в Лувр, а уж потом в Орсэ и в Центр Помпиду…
– Ну да, сначала появление личности, потом личность, затем расставание с личностью…
Принесли кофе.
– Тон у тебя какой-то недоброжелательный, как будто личность – это что-то плохое…
– Это не плохо и не хорошо, личность никуда не денется, но я о том, что эпоха индивидуализма и психологизма заканчивается. Или закончилась. Психологизм породил психологов, которые обеззараживают человека, превращая в соевое существо… будь я историком, социологом или искусствоведом…
– Рискни, твой позор останется между нами.
– Знаешь, я объехал полмира. Когда есть деньги, почему бы и нет. Прадо, Тейт, Уффици, Ватикан, Лувр… в Лувре-то всё и закончилось… Я вошел в семьсот одиннадцатый зал – и с порога увидел Джоконду. Но подойти к ней так и не смог. Весь небольшой зал был забит юными арабскими девушками, и все они – все до одной – стояли спиной к Джоконде, держа перед собой смартфоны, чтобы сделать селфи. Надо было дождаться, когда они уйдут, но я вышел, спустился в триста сорок пятый зал, где стоит Венера Милосская. Безупречно правильное, бесстрастное и неподвижное лицо, воплощение вечной гармонии, парящей над случайностями и изменчивостью этого мира. Вечная мерзлота. Я вдруг понял, что искусство – это способ убийства. Остановись, мгновенье, ты прекрасно. Остановись – значит умри, останься мертвым навсегда. Художник убивает, а зритель восхищается мастерством палача…
– Божечки мои…
– Если всё это – Джоконда, Венера Милосская, Мадонна Рафаэля – вдруг исчезнет, что случится? И вся эта помойка современного искусства, окропленная святой водой, – исчезнет? Что будет? А ничего. Никто этого не заметит. Ну а если б и заметили? Это стало бы газетной сенсацией, темой для болтовни в курилке и для детективного романа. Чем же тогда Джоконда отличается от Марадоны или Чикатило? С этой точки зрения – ничем. Пустота, еще не заполненная новым содержанием. А оно появляется только после сильных потрясений, и это не победа на чемпионате мира по футболу. Сегодня всем хватает изображения Джоконды на майке. Дыма, а не огня. На древних соборах высоко-высоко на фасадах стоят фигуры ангелов, выполненных тщательно, со множеством деталей, которые снизу не видны. Ну казалось бы, зачем так стараться, если этого никто не оценит? Но старались, потому что их работа была даром Богу. Молитвой. Леонардо из другого поколения, но вырос в атмосфере священнодействия – в прямом смысле этого слова. А сейчас и атмосферы не осталось, и даже то, что зритель увидит, мало кого волнует… А ведь Джоконда родилась, когда люди убивали друг друга на улицах – и им за это ничего не было, когда вино пили, как кровь, а кровь – как вино, когда вонючие красавицы отдавались вонючим разбойникам на каменных плитах в ледяных замках, а потом любовники искали вшей в головах друг у друга, задыхаясь от счастья…
– Ох… я сейчас сдохну! Воздуха не хватает!
