Люди постарше вспоминают о гибели соседей по очереди, подвергшихся внезапному нападению хищников, которые до поры до времени прятались в чащобе.
И единственное, что спасает их от погружения в отчаяние, это надежда, которая хоть и не греет, но светит, светит…
Другие рассказывают об ужасном межеумочном состоянии, которое доводит до безумия тех, кто не выдерживает ожидания на границе леса и поля. Они уже не там, но еще не здесь. Находясь одной ногой в лесу, люди видят вдали крышу здания, где выдают страх. Этот промежуток опасен и требует терпения и выдержки.
Однако не меньше сил приходится тратить на то, чтобы выдержать медленное, очень медленное движение в песках, подступающих к тому самому зданию. Люди изнывают от жары, голода, а главное – от одиночества. Здесь соседи по очереди перестают разговаривать друг с другом и даже перестают узнавать тех, с кем еще вчера могли болтать без умолку.
Одиночество обессиленных людей, пожалуй, хуже, чем незнание, которое радовало их в лесу. Люди тупо ждут, изредка передвигая ноги. В этих песках их охватывает равнодушие, а знание гнетет с такой же силой, с какой в лесу радовало незнание.
И когда, наконец, измученные ожиданием, они вступают под крышу здания, где выдают страхи, – им уже всё равно, что они получат, и тут-то до них доходит, что рай лишен не только стыда, но и всякой надежды…
Утром Полусветов позвонил дочери и договорился о встрече.
– Она живет у Пирамид – это станция метро – и будет ждать нас после семи.
– Это далеко?
– Отсюда можно даже пешком, но мы сделаем иначе. Позавтракаем, выпьем где-нибудь по дороге кофе и прогуляемся по набережной до музея Орсэ. Думаю, Орсэ займет у нас почти весь день. Оттуда поднимемся к Пирамидам…
– А ночью – в Лувр?
– Если силы останутся.
За завтраком, который принесли в номер, Корица сказала:
– Прошло всего несколько дней с нашего знакомства, а мне уж стало казаться, что мы знакомы давно. Но вчера – вчера ты меня удивил… нет – поразил…
Полусветов ждал, пережевывая бекон.
– Раньше мне казалось, что я – твоя добыча, трофей…
– Многие женщины считают себя добычей. Лаванда говорила, что она – дорогой трофей…
– Но вчера ты вдруг оказался каким-то другим…
– Другим, – повторил он.
– Как будто я стала не трофеем, который выставляют в гостиной за стеклом, а словно частью тебя… как будто что-то изменилось, и я это почувствовала… ты всегда был неутомимым, внимательным и нежным любовником, но вчера что-то прибавилось…
– Что?
– Не знаю…
– Но я с первого дня почувствовал, что ты – часть меня… изо дня в день ты становилась частью меня – той частью, которая моя необратимо… точнее выразиться не могу – я не привык к описанию собственных чувств…
– Ты же вел дневник!
– Почти сразу забросил.
– Застукал мать за чтением твоего дневника?
Он покачал головой.
– Мать была малой частью проблемы. Я с детства привык держать круговую оборону, и сломать ее оказалось труднее, чем я предполагал. Многие стены и форты рухнули, но донжон еще цел-целехонек…
– Но ты уже не готов цепляться за эти священные камни?
– Будем надеяться.
– Что ж, время у нас есть. Сколько там обещал тебе Фосфор?
– Шестьсот шестьдесят шесть лет, четыре месяца, семь дней, два часа, шестнадцать минут, четыре секунды. Но, как он оговорился, возможны случайности.
– А мне?
– Если я правильно его понял, ты останешься со мной до конца…
– Молодой и красивой?
Он кивнул.
– А ты не боишься, что мы попросту наскучим друг другу? Можно сколько угодно петь похвалу скуке, но русская тоска – непобедима. И что мы будем тогда делать?
– Кудри наклонять и плакать?
– Ну уж нет.
– Трахаться как кролики, не растить малышей и жить долго и счастливо.
– Но возможны случайности…
