– Кажется, ты был прав… та бритва… бритва, которая была в моей сумочке, когда ты меня нашел в парке… это моя бритва…
Он лег рядом.
– Сейчас я вспомнила Ремарка – и увидела… передо мной как будто вспыхнула комната… довольно бедно обставленная… тюлевые шторы на окне, стол, на нем стакан и пепельница с окурками… понимаешь, я вижу картину в раме, но не могу разглядеть того, что за ее пределами… а справа отчетливо вижу босые ноги… мужские ноги на полу… в раме появляется моя рука – это моя рука, заляпанная кровью… в руке бритва… я заворачиваю бритву в бумажную салфетку, и рука исчезает…
– Но ведь из этого вовсе не следует, что ты кого-то убила, Кора…
– Сейчас я понимаю, почему упала в обморок там, в Сарае: от радости. Ты даже представить себе не можешь, как я обрадовалась, когда Карась полоснул себя бритвой по горлу! Радость просто бушевала во мне! На какое-то мгновение мне захотелось, чтобы кровь хлынула мне на лицо – и тогда я с наслаждением умылась бы ею… облизалась бы и умылась! Это было что-то пьянящее, что-то такое… вакхическое, дионисийское – вот подходящее слово: дионисийское. Я просто упивалась ужасом, наслаждалась страхом… – Помолчала. – Физически я изменилась, а это, то, что внутри, где-то в смрадной глубине, оно осталось нетронутым… и может когда-нибудь снова очнуться… ведь я должна, обязана от этого избавиться, правда? Меня пугает мой холод, моя пустота… никаких чувств, если не считать облегчения… как будто камень с плеч сбросила… я монстр, Полусветов, монстр!..
– Кора…
Он обнял ее, поцеловал в соленые от слез губы, потом в грудь, потом в живот, потом в бедро, потом добрался до пальцев – и облизал одну за другой одиннадцать жемчужин, после чего стал вылизывать ее колени, ее бёдра, которые она, вся дрожа, медленно раздвинула, и погрузился в сердцевину розы, благоуханной, трепещущей, влажной и жаркой, и они слились, превратившись в бурное течение огненной реки, и не останавливались, пока не сгорели дотла…
Всю ночь она стояла в очереди за страхом.
Казалось, очередь была безнадежно бесконечной, но стоило троим, а потом еще двоим занять за нею, как надежда вернулась.
Очередь двигалась медленно, люди сбивались в кучки, болтая о том о сем, чтобы скоротать ожидание.
Старшие сказали, что на этот раз в окошке ей выдадут не ужас, а простой страх – из тех, что иной раз охватывает людей среди ночи, заставляя пробуждаться, вскакивать, а потом долго лежать, пытаясь унять сердце, которое колотилось, будто пытаясь взломать грудь.
Что бы там ни говорили, но такой страх лучше ужаса, который валит с ног, и человек бросается ничком на пол, закрывая уши руками, чтобы ничего не видеть и не слышать.
А о высшей форме ужаса – о стыде – лучше и не вспоминать.
Старшие сказали, что в следующий раз им выдадут страх средней силы, потом – слабый страшок, который в детстве переживают перед экзаменом школьники, затем испуг, в котором радости столько же, сколько и страха, и так будет продолжаться годами, пока, наконец, они не окажутся в раю, где нет стыда, и там они обретут вечный покой, погруженные в теплые воды аморальной любви, лишенные мыслей, чувств и плоти…
Ну а пока приходилось терпеть всех этих людей вокруг, гадающих вслух, что́ им достанется – страх третьей категории или ужас второй степени.
Одни волнуются, другие погружены в себя, третьи нервно пощелкивают пальцами, некоторые то и дело бегают в кусты, чтобы опорожнить мочевой пузырь.
Очередь начинается в глухом лесу, где и без того полно всяких страхов.
