– Енукидзе должен быть наказан самым суровым образом, иначе это будет непонятно никому. Он создал такую обстановку, при которой любой белогвардеец мог проникнуть в Кремль. Предлагаю вывести Енукидзе из состава ЦК партии[492].
Забавно, что обсуждению подверглись только поведение Енукидзе и предложения о его наказании: исключить из партии или же еще и предать суду. После споров и выкриков все единогласно проголосовали за вывод Енукидзе из состава ЦК. Большинством голосов его исключили из партии[493]. Досталось и другим сотрудникам аппарата Центрального исполнительного комитета. Проведенная Комиссией партийного контроля чистка из 107 человек, работавших в Секретариате ЦИК, оставила только 9, из Кремля в другие места работы было переведено 75 человек, уволено – 23[494].
Выводы Ежова на пленуме о виновности Каменева в убийстве Кирова и подготовке покушения на Сталина, причем совместно с Троцким, никак не комментировались и не обсуждались. Все приняли эту информацию безоговорочно, как давно уже всем доказанный факт.
Приближался день судебного заседания. Каменев, сидя в заключении, решил, что он не сломается, как на прошлом суде, и не будет брать на себя ответственность за то, чего не совершал.
«Я не допущу прежней ошибки, – думал Каменев. – Никакое покушение на Сталина я не готовил. Я не верю, что к этому причастны Николай и Борис. Я не верю, что Таня могла обвинить меня. Кто угодно, но не она».
Политбюро думало иначе. 10 июля 1935 года «опросом» И. В. Сталин, А. А. Андреев, К. Е. Ворошилов, Л. М. Каганович, М. И. Калинин, С. В. Косиор, В. М. Молотов и Г. К. Орджоникидзе приняли постановление: «Л. Б. Каменева приговорить к 10 годам тюрьмы»[495]. Без суда, ведь, по их мнению, все было ясно.
Судебный процесс все же состоялся 25–27 июля 1935 года. Весь суд представлял собой большую фикцию. Обвинительного заключения не существовало. Приговор был составлен заранее. На заседаниях Военной коллегии Верховного суда творилось черт знает что. Подсудимые вводились по одиночке и допрашивались отдельно. Практически все отрицали свои слова, записанные в протоколах их допросов. Пытаясь донести правду, они объясняли, что вся вина их только в том, что они пересказывали друг другу различные домыслы о руководителях Советского правительства. Ни о каких преступных действиях они не помышляли.
Каменев также был непреклонен. В этот раз ничто не заставило его взять на себя ответственность за чужие действия и помыслы. Выслушав обвинение, он категорически заявил:
– Я решительно отрицаю не только наличие у меня каких бы то ни было террористических настроений, намерений или мыслей, но и какое бы то ни было влияние, а тем паче «непосредственное», на группу террористов. С 1933 года, после возвращения из Минусинска, я неизменно считал, как считаю и сейчас, товарища Сталина гениальным осуществителем заветов Ленина, величайшим вождем партии и пролетариата, а его исчезновение с исторической арены величайшей катастрофой, которая могла бы постигнуть мировой пролетариат. Заявляю это с полной искренностью, как глубоко продуманное убеждение, твердо знаю, что оно сложилось у меня после борьбы и опыта, – уже в 1933 году, и что поэтому какой бы то ни был намек на террор встретил бы с моей стороны самое резкое противодействие[496].
Самое интересное, что следователи, несмотря на все старания, так и не добились доказательств не только участия Каменева в подготовке убийства Сталина, но даже малейшего его влияния на какие бы то ни было антисоветские группы. Никто из 29 подсудимых в судебном заседании не дал показаний о подстрекательстве Каменева к совершению каких-либо террористических актов. И даже его брат Николай Розенфельд, признавая наличие среди своих знакомых антисоветски настроенных, утверждал, что никогда об этом Каменеву не говорил.
Вот только все это не играло никакой роли. Лев Борисович был приговорен Военной коллегией Верховного суда к 10 годам лишения свободы с конфискацией имущества и поражением в правах на 3 года. Из Челябинска его перевели в Верхнеуральскую тюрьму особого назначения.
