К сожалению, узнать, что на самом деле она говорила на допросах, мы никогда не сможем. Протоколы ее допросов, как и все остальные, написаны следователями. Ясно одно, ее заставляли признать, что Каменев до самого ареста в 1934 году был на стороне контрреволюционной оппозиции, а сама она активно участвовала в контрреволюционной деятельности[484]. И только сохранившееся письмо Сталину, которое она написала 14 марта 1935 года, подтверждает, что она, в отличие от своего мужа, «не сломалась», а все написанное в протоколе ложь [485].
Каменев всего этого не знал и понятия не имел, зачем его вызывают. Он уже признал свою вину в убийстве Кирова. Что еще? Ничего нового он сообщить не может.
Допрашивали его недолго. Вопросы по очереди задавали заместитель начальника СПО ГУГБ Люшков и начальник 2-го отдела СПО ГУГБ Каган. При этом они его ни в чем не обвиняли, скорее, просто рассказывали о показаниях его брата.
– Что Вам известно о политических настроениях вашего брата Николая Борисовича Розенфельда? – спросил Люшков.
Каменев немного растерялся:
– Человеком, имеющим принципиальные взгляды в политических вопросах, я его не считал. Я видел с его стороны только личное сочувствие ко мне, которое объяснял не какими-нибудь обдуманными политическими взглядами, а обывательскими родственными чувствами.
– Ваш брат показывает, что он разделял Ваши политические взгляды, которые Вы защищали в борьбе с партией.
– Я специально его политическими взглядами не интересовался.
Люшков решил идти ва-банк:
– Ваш брат Николай Борисович Розенфельд нами арестован за террористическую деятельность. На следствии он признал, что участвовал в подготовке убийства товарища Сталина, и показал, что его террористические намерения сформировались под Вашим влиянием. Что Вы можете показать по этому вопросу?
Каменев был ошарашен. «В убийстве товарища Сталина» – звучало в его голове. «Что я могу показать? Только то, что он сошел с ума», – думал Каменев. Вслух же он сказал:
– Мне об этом ничего не известно. Он бывал у меня время от времени, я ему материально помогал. Бывая у меня, он присутствовал при разговорах, которые велись у меня на квартире и на даче в Ильинском. Эти разговоры, главным образом, велись с Зиновьевым.
Каменева вновь вернули к тем вопросам, которые не раз уже ему задавали, – о его общении с Зиновьевым:
– Какие разговоры Вы вели с Зиновьевым в связи с контрреволюционными документами, выпускаемыми Троцким за границей?
– Зиновьев знакомился с так называемыми бюллетенями оппозиции в институте Ленина. О содержании этих контрреволюционных документов Троцкого он меня информировал, высказывая свое положительное отношение по отдельным вопросам оценки Троцким положения в партии и в СССР. Я Зиновьеву не возражал и никому о его контрреволюционных взглядах по этому вопросу не сообщал вплоть до моего ареста.
– Значит, Вы с его контрреволюционными взглядами соглашались?
– Я эти документы сам не читал, и своих оценок я ему не высказывал.
– Какие разговоры Вы вели с Зиновьевым в связи с арестами, произведенными после убийства товарища Кирова?
– После ареста Бакаева и Евдокимова ко мне пришел Зиновьев, чрезвычайно взволнованный, и сообщил мне об этих арестах. Я его всячески успокаивал. Он был все же чрезвычайно возбужден и бросил мне фразу, что он боится, как бы с делом убийства Кирова не получилась такая же картина, как в Германии 30 июня, когда при расправе с Рэмом заодно был уничтожен и Шлейхер. Эта параллель носила недопустимый контрреволюционный характер. Я ее приписывал исключительно возбужденному состоянию Зиновьева и успокаивал его[486].
На самом деле Николай Розенфельд не давал показаний против своего брата, так же как и Нина Розенфельд, и его племянник Борис, и уже тем более его жена Татьяна. Николай на допросах не отрицал, что некоторые мероприятия в стране вызывали у него недовольство и порождали его отрицательное отношение к Сталину, но он об этом никогда, нигде и никому не говорил. И, конечно, он не участвовал ни в каких организациях и не предпринимал никаких практических действий для устранения Сталина. Мало того, Николай заявлял, что он только на следствии понял, что является «скрытым врагом», поскольку в душе его имелось недовольство правительством.
