Взгляд Марка метнулся к ней. Впервые он по-настоящему посмотрел на неё. Ни страха. Ни сомнений. Просто холодная, смертоносная концентрация. В этот момент она была страшнее этой ублюдочной панели.
— На счёт три, — сказала она. — Я давлю плавно. Повторяй за мной. Раз. Два…
Он подчинился. Не потому что поверил ей. А потому что её уверенность была единственной константой в этом уравнении с тысячей неизвестных.
Он нажал. Рычаг поддался с упругим, хрящевым сопротивлением. Он заставил себя смотреть на трубку. Зелёная жидкость потекла быстрее, её цвет начал неуловимо меняться, мутнеть.
— Ещё, — скомандовала Лина. — Плавнее.
Он надавил сильнее, чувствуя, как напрягаются мышцы предплечья. Зелёный цвет размывался, в нём появлялись синеватые прожилки, как в заплесневелом сыре.
— Давай, давай, сука... — шептал он, обращаясь не к Лине, а к самой системе, к этому живому механизму.
И вдруг синий цвет вспыхнул, заполнив всю трубку ярким, чистым, почти неоновым свечением. Гул в отсеке изменился, стал ровнее, глуше. Красная лампа конвульсивно дёрнулась в последний раз и погасла.
— Есть! — восторженно выкрикнул Алекс. — Мы сделали это! Команда!
Марк отнял руку от рычага, чувствуя, как она мелко дрожит от перенапряжения. Он хотел огрызнуться на Алекса, сказать, что это не команда, а он и эта сумасшедшая солдафонка…
Но тут его внимание привлекло другое.
Из дренажного отверстия в полу, откуда по идее должна была политься отфильтрованная вода, начало сочиться нечто иное. Густая, вязкая, переливчатая слизь, похожая на расплавленный перламутр. Она лениво выползала на рифлёный металлический пол, шипя и пузырясь. Запах ударил в нос — тот самый металлический привкус воздуха, но концентрированный, смешанный с чем-то приторно-сладким, как запах гниющих на солнце водорослей.
Все отшатнулись. Все, кроме Марка.
Научное любопытство пересилило брезгливость. Он присел на корточки, зачерпнул немного слизи на кончик пальца. Она была тёплой и скользкой. Он растёр её между большим и указательным пальцами.
Переключившись на Лину, он увидел, что она уже не смотрит на панель. Она смотрит на него. На его палец в этой мерцающей дряни.
Марк поднял на неё глаза. В его взгляде смешались ужас, отвращение и мрачный, нечестивый триумф первооткрывателя.
— Это не смазка, — прошептал он так тихо, что услышала только она. — Это… секреция. Как у моллюска. Эта тварь… она живая.
Адреналин ушёл.
Он схлынул так же быстро, как и появился, оставив после себя звенящую, вязкую пустоту. Для большинства в общем отсеке ночь несла страх перед неизвестностью. Для Лины она несла страх перед тишиной.
Она лежала на своей койке на верхнем ярусе, вперив взгляд в низкий потолок, по которому медленно расползались и снова сжимались тусклые, фосфоресцирующие пятна света от панелей с биолюминесцентным мхом. Задание выполнено. Угроза миновала. И это было невыносимо.
Там, в отсеке Гамма-7, всё было просто. Была задача. Было время. Было действие. Её мозг, обычно забитый белым шумом воспоминаний и едкого самокопания, стал кристально чистым. Каждое движение было точным, каждая мысль — острой, как осколок стекла. Она чувствовала, как кровь стучит в ушах, и это был самый прекрасный звук на свете. В те минуты она была живой.
А теперь… теперь снова навалилась тишина. И в этой тишине голоса возвращались.
Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Лёгкое, почти стыдное разочарование укололо её. Всё закончилось слишком просто. Без настоящей крови. Без реальной угрозы. Сама жажда чего-то худшего, таившаяся в ней, пугала её больше, чем любые монстры, что могли скрываться в темноте этой подводной гробницы.
Снизу доносилось дыхание других. Кто-то ворочался и стонал во сне. Кто-то, как Ева на койке напротив, казалось, спал безмятежно, свернувшись калачиком, как ребёнок. Лина ей не верила. Никто не мог спать безмятежно в этом месте.
Она не могла лежать. Пустота была слишком громкой. Бесшумно, одним плавным движением, она соскользнула с койки на холодный, вибрирующий пол. Босые ступни ощутили лёгкую липкость, словно пол никогда до конца не высыхал.
Она пошла по отсеку, ступая между койками. Остальные спали или притворялись. Ей было всё равно. Она подошла к дальней стене, туда, где не было ни дверей, ни панелей — просто глухая, клёпаная сталь. Приложила ухо.
Гул.
Это был не просто монотонный шум машин. Он был живым. Он поднимался и опускался с идеальной, медленной ритмичностью, как дыхание спящего кита. Вдох… и выдох. Вибрация шла сквозь металл, сквозь кости её черепа, сквозь пол, отдаваясь в самых пятках. Вся станция дышала.
Лина прижалась щекой к холодной, влажной стене, закрыла глаза, пытаясь раствориться в этом ритме, заглушить им свои мысли.
И тогда она услышала его.
Это был не скрип металла. Не капающий конденсат. Не гул механизмов.