Дантон Идрис Фэлл теперь был просто стариком, страдающим скованностью мышц, но наслаждавшимся прогулками на солнце, поисками морских коньков и рисованием пейзажей. Поскольку зеркало и книга канули в Лету, и мечте Фэлла о встрече с мертвым сыном не суждено было сбыться, Профессор будто нашел для себя новый повод жить.
Теперь перед Мэтью стояла новая задача: уговорить Сантьяго отправить его и всех остальных домой, в Нью-Йорк, даже если для этого придется всю дорогу держать штурвал. Время не стояло на месте. Берри ждала его, и Мэтью с ужасом осознавал, сколько часов и дней потерял.
Он вышел в широкий двор, вымощенный коричневой брусчаткой. Здание огибало двор по кругу, открывая крышу голубому небу. У этого массивного сооружения было то же назначение, что и у башни, которую зарисовал Фэлл. Сантьяго объяснил, что Сардиния с древних времен была лакомым кусочком, на который старались «наложить лапу» как варварские племена, так и цивилизованные воины. Многочисленные столкновения привели к тому, что пришлось где-то содержать поверженных пленников, пока их количество не сокращали виселица и топор палача.
Посреди своих воспоминаний о разговорах с Сантьяго Мэтью увидел Хадсона Грейтхауза. Он как раз спускался по лестнице из своих покоев на втором этаже. Мэтью остановился и окинул его критическим взглядом. Он был готов немедленно броситься на помощь, если Хадсон запнется и начнет падать, потому что, судя по всему, он все еще с трудом держался на ногах. Что же случилось с человеком, который прежде хватался за любое приключение, как бульдог за окровавленную кость? Что случилось с сильным человеком,
После ранения, полученного от своего старого товарища Брома Фалькенберга, Хадсон потерял более пятнадцати фунтов и исхудал до изнеможения. Он спускался по каменной лестнице так, словно каждый шаг причинял ему боль — медленно… осторожно, с сутулой спиной и опущенной головой. Светлая рубашка и бриджи песочного цвета висели на нем и были явно велики. Кожа была болезненно-серой, потому что он редко выбирался на солнечный свет. Мэтью помнил, что рыбалка была одним из его увлечений, и даже пытался организовать ему вылазку в море, но Хадсон не согласился. Его комната находилась на втором этаже, рядом с комнатой Мэтью. Это затрудняло ситуацию, поскольку лестница была крутой даже для здорового человека, однако подъем и спуск — единственное физическое упражнение, на которое Хадсону приходилось вынужденно соглашаться. Если не считать «программу Мэтью», которую тот разработал, чтобы подарить ему причину жить. Ведь ему казалось, что друг совсем не хочет жить и совершает медленное и мучительное самоубийство. К этому его толкала смерть Брома Фалькенберга. И дело было не только в том, что ранение от его меча привело к инфекции, но и из-за моральных причин, о которых Мэтью догадывался. На деле Хадсон был чрезвычайно предан своим друзьям. То, что на Голгофе ему пришлось убить Фалькенберга, разрушило его не только физически, но и морально. Мэтью опасался, что после этого он никогда не восстановится.
Но было и кое-что еще. Что-то, что, казалось, пожирало Хадсона изнутри. Он даже начал об этом рассказывать, но слова будто застряли у него в горле. О чем он хотел сказать? Мэтью решил дать ему время и понадеялся, что друг рано или поздно все-таки разделит с ним свой моральный груз. Однако время было жестоким и неумолимым хозяином, и Мэтью опасался, что Хадсону Грейтхаузу осталось недолго топтать своими ногами эту землю.
Изборожденное лицо Хадсона было опущено, тронутая сединой борода отросла и спуталась, черные глаза помутнели и запали. Он был ходячей развалиной.
— Ты сегодня что-нибудь ел? — спросил Мэтью, когда Хадсон приблизился к нему.
