– Жаль только, что она бесцветная. А розы должны быть красными, мои дорогие. Красными, как кровь. Розы и кровь всегда одного цвета. А ну, леворукий Мерлин, у тебя наверняка припрятана парочка ножей. Достань-ка один и пусти кровь.
Сьюзен взглянула на Мерлина, но тот косился на Неброфона, который подкрался к нему с другой стороны. Огромная кудлатая голова пса приходилась Мерлину чуть ниже пояса, а расстояние от паха до страшной пасти не превышало фута.
– Сьюзен находится под защитой закона гостеприимства Сен-Жаков, – уверенно произнесла Вивьен, хотя ее правая рука в перчатке дрожала. – Хлеб и вода… точнее, чай и печенье, данные по доброй воле.
Бабушка вдруг то ли закашлялась, то ли начала задыхаться – Сьюзен не сразу поняла, что она смеется, а поняв, захотела бежать, куда глаза глядят. Но она знала, что делать этого никак нельзя: волкодав сразу бросится ей на плечи, да и Мерлин с Вивьен пока молчат.
– Ах вы, глупые ребятишки! – сказала Бабушка. – Мне много не нужно. Вы же пришли сюда узнать про родню Сьюзен? Вот и дайте мне три капли: одну – чтобы подкрасить розу, другую – мне, чтобы лучше видеть, что к чему, а третью – Неброфону, как лакомство. И все.
– Три капли моей крови, – сказала Сьюзен, – и вы скажете, кто мой отец?
– Кто твоя родня, – уточнила Бабушка. – Имен я не называю.
– В чем тут подвох? – прямо спросила Сьюзен.
Бабушка снова засмеялась:
– Иногда лучше не знать. Вот и все.
– Вивьен?
– Все нормально, – зашептала Вивьен, наклонив голову к Сьюзен. – Мы тоже иногда даем немного своей крови… чтобы Бабушка могла ощутить связь с Новым миром и заговорить. Особенно это касается самых древних.
– Иначе их вообще не поймешь, старушенций этих, – зашептал Мерлин, наклонившись к Сьюзен с другой стороны. – Как начнут бормотать на латыни, да еще на диалекте каком-нибудь, ни слова не разберешь. Хуже родни и не придумаешь.
– Я все слышала, – сказала Бабушка. – И могу наказать тебя за нахальство, юный Мерлин.
– Простите меня, мадам, я виноват, – торопливо произнес Мерлин и, судя по всему, не ерничал, в кои-то веки.
– Я не могу ждать весь день, – сказала Бабушка. – Точнее, роза не может. К вечеру она увянет, а я хочу успеть насладиться ее цветом и ароматом. Каково твое решение?
– Я дам вам три капли крови, мадам, – ответила Сьюзен и, то ли из врожденной осторожности, то ли вспомнив детские сказки, добавила: – Но только три, а вы за это скажете, кто моя родня, и больше ничего от меня не потребуете.
Она протянула руку ладонью вверх и подняла указательный палец. Откуда ни возьмись, в левой руке Мерлина возник острый треугольный клинок. Придержав правой рукой запястье Сьюзен, юноша резко кольнул ее в палец. Из ранки показалась капля крови, но не упала, а осталась на пальце.
– Первая кровь – Неброфону, – объявила Бабушка и подозвала волкодава.
Тот подошел, шершавым, словно наждачная бумага, языком лизнул палец Сьюзен, собрав с него кровь, и удалился, довольно помахивая хвостом.
Из ранки вышла вторая капля. Бабушка поднесла к ней розу. Кровь тут же впиталась в цветок и промочила дрожащие лепестки, сердцевинку, даже стебелек, сделав его мрачно-зеленым.
Бабушка поднесла алую розу к лицу, вдохнула аромат. На миг ее пронзительные глаза заволоклись дымкой воспоминаний, улыбка скользнула по худому лицу, будто яркая птичка запрыгала по голым ветвям зимних деревьев.
– Ну а теперь последнюю, для меня, чтобы я узнала твою родословную, – сказала Бабушка и сама взяла Сьюзен за руку.
Девушка вздрогнула. Пожилая дама оказалась вовсе не бестелесным духом. Ее пожатие было крепким, а рука – ледяной, холоднее воздуха в подземелье.
Бабушка поднесла руку Сьюзен ко рту и деловито слизнула кровь – так спокойно, словно попробовала, посолен ли суп. Потом промокнула губы тыльной стороной ладони и нахмурилась.
– О, – произнесла она. – Какая старая кровь… гораздо старше, чем я…
Бабушка крутанулась вокруг своей оси, и перед ними предстала совсем другая женщина – рослая, статная, в расшитом золотом и самоцветами парадном винно-красном платье, разрез которого открывал нижнее платье-киртл, черное, по моде пятнадцатого века. Волосы были убраны под двурогий чепец, с него на плечи спускалось вуалевое покрывало. Замшевая перчатка скрывала правую руку, на третьем пальце которой красовалось кольцо с крупным изумрудом.
Неброфон тоже преобразился – его место заняла некрупная собачка, похожая на скотчтерьера. Лежа на подушке, она лениво подняла голову, без всякого интереса взглянула на посетителей и широко зевнула.
– Нет, она старше, чем я, Нэн, – мягко сказала дама и, подняв руку к невидимому партнеру, плавно закружилась вокруг себя, точно в старинном танце.
Следующая Бабушка оказалась по-настоящему древней, во всех смыслах: согбенная, она опиралась на клюку, вырезанную из ветки терна, платье было из простого домотканого полотна, правда, с цветными ленточками на запястьях и вороте, а левую руку скрывала кожаная рукавица. Рядом с ней была собака неведомой породы, видимо, давно исчезнувшей: песочно-желтая, мохнатая, с висячими ушами и самодовольным выражением на туповатой морде.
